Носферату

Свет — АИГЕЛ

      В понедельник Ян ушел из особняка уже за час до полуночи, будучи не в силах больше ждать. Благо, дядя в последние дни был с головой погружен в изучение тех багровых записей, которые Чонин видел однажды за завтраком, поэтому он практически не трогал племянника, особенно в вечернее время.       Чонина моментами кололо любопытство и желание заглянуть в ученую подсобку, чтобы подробнее рассмотреть те бумаги, но пока его мысли были заняты совершенно другими событиями.       С той ночи их встречи с Кристофером стали более длинными, более откровенными и спокойными. Чонина больше не терзали внезапные перепады настроения, а Бан охотно отвечал на его первостепенные вопросы, не исключая каких-либо подробностей.       Так он рассказал о своих догадках насчет своего письма, — поскольку хозяином дома является дядя Чонина, то и вся прислуга подчиняется в первую очередь ему, а не молодому наследнику. Соответственно, любая почта, приходящая в особняк, изначально попадает в руки владельца дома, а уже потом растекается по своим адресатам. Чонин молча делал черновые наброски карандашом и слушал его с озадаченным лицом, мысленно коря себя за дурные мысли ранее, ведь приводимые хёном доводы были действительно логичны и обоснованы. А он уж подумал, что за ним следят… Какой вздор!       Во время художественных сессий Чонин находил наибольшее удовольствие от проведения времени с Кристофером. Тот сидел совершенно недвижимо в любом ракурсе, необходимом для нового рисунка, и Ян восхищенно поражался этой его способности. Он особо сильно любил рисовать Кристофера в профиль — намечать уровень глаз, одним четким штрихом изображать прямой наклон переносицы и извилистыми линиями выводить ступень крупных губ и изгиб крыльев носа…       — Где вы учились рисовать, Йохан? — спросил однажды Бан, не открывая глаз и не шевеля больше ни одной частью своего лица, кроме губ.       К этому времени на календаре был уже начало сентября. Чонин замер, чуть не сломав грифель, и замолчал на несколько мгновений.       — В Корее у меня был хороший друг… — он ответил тихо, не поднимая ресниц и слепо глядя на маленькую вмятину на листе, что осталась там от чересчур сильного нажатия карандашом. — Мы вместе работали при императорском дворце, только я был младшим скульптором, а он — живописцем. Его звали Хенджин…       Услышав чужое имя, Кристофер поднял веки и посмотрел вниз на поникшего юношу. Во всей его фигуре было столько скорби, сколько сам мужчина не чувствовал уже больше десяти лет. В горле что-то сухо сжалось и тяжело осело на дне грудной клетки, отчего брови Бана рефлекторно нахмурились. Он вспомнил, что именно так ощущается ревность… Или просто инстинкт собственничества.       — Вы любили его? — произнес он отстраненно, внимательно следя за тем, как плавно меняются эмоции на юном лице перед ним, желая больше никогда этого не видеть. Чонин слабо потряс опущенной головой.       — Любил… Но не тем образом, который вы имеете в виду.       Ян отложил бумагу и поднял на мужчину крайне оскорбленный и раненый взгляд. Набрав в грудь побольше воздуха, он отчаянно выговорил:       — Хенджин был самым искренним человеком из всех, кого я знал в Хансоне! Он никогда никого не ранил злым словом, у него был самый прелестный, заразительный смех во дворце и самый большой талант в столице! Они не должны были с ним так поступать…       Голос его снова уязвимо затих, подобно подбитой в воздухе птице. Листы с гордым профилем Кристофера рассеянно упали с его колен на траву и разлетелись в стороны. Чонин мог бы сказать, что точно так же его сердце разбилось на множество осколков несколько лет назад, — в тот день, когда императорский патруль нашел в покоях Хенджина полотна с многочисленным изображением двух мужчин, предающихся плотской любви, какой мужчина мог любить только женщину.       Чонин видел те полотна, и в них не было ничего развратного, не считая самой их сути. Хенджин любил любовь и потому писал ее свободно в абсолютно разных проявлениях — матерей и сыновей, мужей и жен, детей, животных, пожилых господ и юных отроков. Вопреки дворцовым законам, любовь существовала и между мужчинами тоже, поэтому Хенджин писал и ее, не задумываясь о том, что однажды это отнимет у него совершенно все…       — Солдаты забрали его, — тихо закончил Чонин, вновь опустив голову, — забрали его у меня. Мы были скорее как братья, нежели возлюбленные, потому что хён никогда не пытался коснуться меня таким образом даже в шутку. И мне, признаться, очень его не хватает. Даже больше, чем родной семьи…       — У меня была жена, — Кристофер ловко подхватил тему, не желая затягивать скорбную тишину, которая грозилась снова повиснуть между ними, — еще до того, как моя семья была убита. Вернее, законной моей женой она не являлась, поскольку у нас не было возможности обвенчаться, но после случившегося горя она, в силу обстоятельств, была единственной, кому я доверял свою душу целиком. Моя Фелиция… — мужчина слабо улыбнулся краем губ, но не возвел глаза к нему, как обычно было принято делать при упоминании усопших, а наоборот опустил взгляд к земле, отчего Чонин нахмурился в недоумении. — Воистину ангельское создание. Я бы тоже назвал ее своей сестрой, но мне в свое время было достаточно Ханны. Да и к тому же, своих сестер преступно любить так, как я любил Фелицию…       Уши Чонина вспыхнули от этих слов, и он тактично отвел взгляд в сторону, глядя на разлетевшиеся по траве листы. Кристофер сухо наклонил голову, улыбка его исчезла, а глаза привычно остекленели. Его удивило, что юноша не стал спрашивать о судьбе его возлюбленной, но давным-давно забытой Фелиции. Очевидно, для следующего их хода в этой длинной и своеобразной шахматной партии было ещё рано.       — Мне придётся делать рисунки заново, простите, — юноша досадно пожал плечами и принялся убирать карандаши в сумку — бегать за уже готовыми листами по поляне ему совершенно не хотелось, тем более сейчас.       Тяжёлая тишина все-таки повисла между ними.       Ян медленно собирал с земли близлежащие листы, а Бан, подобно хищной птице, пристально наблюдал за ним с высоты валуна, на которому сидел. Партия уже была начата, и он не собирался останавливать её раньше времени, даже если бы Чонин теперь сдал назад.       Он наконец-то отмер, расправил широкие плечи, плотно обтянутые тёмно-фиолетовой тканью костюма, и деликатно произнес:       — Если бы ты спросил моего мнения, то я бы посоветовал тебе насовсем забыть о рисовании, Йохан. Твоя страсть — скульптура. Не стоит отказываться от неё в попытке восполнить свою утрату тем, что тебе истинно не принадлежит.       Чонин замер, словно громом пораженный. Ему тайно нравилось, когда Кристофер обращался к нему неформально, — такие моменты отрезвляли его своей сокровенностью и, казалось, неподдельным желанием Бана угомонить его импульсивные порывы.       Он не мог отрицать, что слова мужчины вновь были полны мудрого смысла, ведь бумага и грифель каждый раз напоминали ему о плавных, гениальных руках Хенджина, которыми тот создавал свои шедевры. У самого Чонина никогда не получалось делать наброски так же искусно и ловко, как это делал Хенджин, сколько бы времени он не тратил на практику; он не смеялся так же звонко и по-нежному пронзительно, как это делал Хенджин, и никто и никогда в жизни Чонина даже в самой меньшей мере не был таким же совершенным, каким был Хенджин…       Да, Чонин, несомненно, любил его, даже если ему всегда было стыдно признаться в этом. Теперь же он чувствовал стыд и перед Кристофером, который читал его, как открытую книгу, и который когда-то любил женщину… Женщину, а не юношу, чьи молодые и горячие страдания были неуместными и совершенно незрелыми для двадцати одного года, хотя Чонин всегда был доволен тем, что он еще юн, и планировал оставаться таковым еще долгие годы.       Внезапно Ян почувствовал, как его затылок обдало мягким холодом. Он все это время стоял спиной к Кристоферу и не заметил, что тот подошел к нему сзади. Юноша мог практически чувствовать касание кончика прямого длинного носа к своей шее. От чужого дыхания по теплой коже пробежал озноб, и Чонин закрыл глаза от волнительного трепета, но, Господи, отчего же ему снова было так холодно?       Кристофер осторожно и тихо подал голос из-за его спины:       — Люди в первую очередь влюбляются в душу, а уже потом во внешнюю оболочку, Йохан. Внешность может лишь очаровать на одну или две сладкие ночи, но ничего значительного никогда не произойдет, если не будет затронута душа…       Мужская ладонь в плотной кожаной перчатке невесомо коснулась талии юноши и мягко соскользнула на его локоть, сантиметр за сантиметром двигаясь вверх по узкому предплечью. У Чонина судорожно перехватило дыхание, но он не выказал какого-либо сопротивления, а наоборот расслабил свою руку, позволяя Кристоферу делать с ней что угодно.       — Если твоя душа любила душу этого Хенджина, — продолжал тот, мягко обхватив чужое запястье, — значит, в твоих чувствах нет и не было ничего постыдного. Мою душу годы назад забрала Фелиция, и, признаться честно, я очень долго думал, что никогда более не верну ее обратно…       Он изящно перехватил ладонь Чонина и вытянул ее вверх, подставив длинные тонкие пальцы под свет восходящей луны, что была разделена очередной фазой своего жизненного цикла на темную и светлую половины. Ян посмотрел на свою белую ладонь, переплетенную с ладонью в черной коже, и все это в моменте напомнило ему глаза Кристофера.       Он медленно повернул голову, чтобы увидеть его правый глаз цвета черной земли, и выдохнул одними губами:       — А теперь?       — А теперь… Кто знает? — Бан пожал плечами и снова перевел взгляд на кисть Чонина в воздухе. — В любом случае задумайтесь о моих словах, Йохан. Я все еще имею надежды однажды увидеть ваши работы.       Он внезапно цепко сжал ладонь юноши собственными пальцами, от чего тот вздрогнул, и сдержанно расхохотался, выдохнув в чужой затылок зимний мороз и тут же отпустив чужую руку.       — Думаю, эти красивые пальцы способны создавать настоящие шедевры.       Бан тактично отошел на пару шагов, возвращая опешившему Чонину свободу его личного пространства. Ян бросил на него крайне растерянный взгляд и медленно, стараясь не выглядеть слишком очевидно, посмотрел на свои ладони.       Обычные юношеские пальцы с длинными ногтевыми пластинами и остро выступающими косточками…       Кристофер же стоял в паре метров от него и с умиротворенной ухмылкой смотрел на сову, сидящую на одном из деревьев и глазеющую на него в ответ своими черными глазами-бусинами. Чонин, мгновенно отвлекшись от своих ладоней, подошел к нему и тоже воззрился на птицу. Та презрительно ухнула и отвернула темно-серую голову.       — Я не знал, что здесь есть совы. В этом лесу всегда так тихо… Мне казалось, что в этой местности вовсе нет никаких животных! — Ян удивленно перевел взгляд на ухмыльнувшегося Бана.       — О, поверьте мне, мой дорогой Йохан, этот лес хранит в себе куда больше тайн, чем вы можете себе вообразить… — губы мужчины тронула новая несдержанная ухмылка, и он нахально подмигнул Чонину, который вновь смутился такого откровенного обращения и насупил брови. — И почему-то мне кажется, что вы уже на пути к разгадке самой большой из них. Вы и сами это чувствуете.       Он отошел от находящегося в совершенном смятении Чонина, а тот снова посмотрел на половину луны в черном небе. По коже снова пробежал неприятный холодок, но на этот раз Кристофера рядом с ним не было.       Его в принципе не было на поляне, словно его фигура потусторонним образом в мгновение ока растаяла в кромешной мгле лесных теней.       Чонин неуверенно коснулся того участка кожи, где минутами ранее он мог практически почувствовать ледяной поцелуй чужих губ на своей шее. Сердце напряженно стучало где-то прямо в горле, которое было сухим, как земля под степными ветрами.       По дороге в особняк юноша медленно вспоминал каждый крошечный момент, проведенный рядом с Кристофером, пытаясь правильно задать нужный вопрос самому себе и найти на него верный ответ.       Разный цвет глаз, ледяное дыхание, неестественно алые десна, разговоры о смерти, душа, которую годы назад унесла с собой под землю эта таинственная Фелиция, невероятная способность чувствовать чужие мысли, рассказ дяди о похоронах бедной Виорики…       Чонина затошнило от одной только мысли о возможной истине происходящих с ним событий. Он остановился у садовой ограды, оперевшись рукой на холодный металл, чтобы перевести дух.       Лес смотрел ему в спину черными гигантскими глазами, и тени шептали ему вслед страшные, пугающие вещи, о которых Ян совершенно не хотел думать, словно боясь того, что они станут правдой, если он поверит в них. Однако на календаре был уже сентябрь, а он все еще жив, значит, все его догадки могли оказаться ложными.       По крайней мере, хотелось в это верить…