Носферату

the fruits — Paris Paloma

      Вопреки собственным опасениям, Чонин не прекратил свои встречи с Кристофером. В нем наоборот словно пробудилась забытая в детстве жажда изучить то, что было неизвестно и непонятно, разгадать загадку, которая оказалась не по зубам никому в Брашове с самого приезда Бана в город.       Ян даже впервые набрался смелости отправиться с визитом в Северное поместье, в котором, как говорили до приезда нового владельца, обитали только призраки, а потому хозяин этого дома считался проклятым.       Чонин же не счел это место каким-то пугающим или отталкивающим.       В гостиной зале горел большой камин, у которого гости могли согреться, поскольку во всем особняке было весьма прохладно, в силу его размеров и большого количества каменных помещений. Кристофер даже предложил ему плед на тот случай, если тепла от огня станет недостаточно. Сам он был одет, как обычно — в очередной легкий костюм из темной ткани и уже привычные кожаные перчатки под цвет образа, словно его совершенно не волновал холод стен поместья.       Рассудок Чонина был спокоен в присутствии Бана, хотя еще пару ночей назад он думал, что уже сходит с ума, раз по собственной воле пошел в логово к тому, кого, судя по всему, стоило обходить стороной и при этом крепко молиться.       На своей территории Кристофер, на удивление, не проявлял каких-либо странных или неподобающих действий в сторону юноши, даже наоборот, будто каменные стены дарили ему то же спокойствие, которое здесь испытывал и Чонин.       Они много разговаривали о самых разных вещах, — Ян узнавал много нового об искусстве Западной Европы, откуда Бан был родом. Тот даже читал вслух не так давно приобретенное им издание «Фауста», периодически переводя непонятные Чонину слова и литературные обороты.       Чонин слушал его внимательно и тихо, обернувшись в шерстяной плед и время от времени бросая кроткие взгляды на размеренно шевелящиеся во время речи чужие губы. Лицо мужчины было белым, как полотно, а рот, весь целиком — болезненно алым (Чонин никак не мог выбросить из памяти цвет его десен), но, вероятно, это была просто игра света от свечей и эффект от нанесенного макияжа.       Помимо прочего, Кристофер оказался мастером искусной игры на рояле, чем очень приятно удивил слабого перед искусством юношу.       Прежде чем играть, он снимал перчатки, аккуратно складывая их на поднятую крышку инструмента. Пальцы его были такими же белыми, как и лицо, а ногти отдавали нездоровой синевой, словно до этого мужчина держал руки в холоде по меньшей мере минут десять. Однако это нисколько не мешало ему играть сложные, торопливые и экспрессивные композиции практически наизусть, отчего Чонин сидел позади него с чуть приоткрытым от восторга ртом.       До этого момента, до сентября 1798 года, после Хенджина в жизни Яна даже близко не было того, кем бы он мог восхищаться так же нежно и трепетно, но вот он прямо сейчас сидит в поместье мужчины, с которым ему никогда не стоило знакомиться, и завороженно слушает, как тот на слух пытается исполнить для него сороковую симфонию Моцарта, совершенно не предназначенную для рояля.       — Она подходит тебе, — Кристофер отстранился от черно-белых клавиш и посмотрел на неловко встрепенувшегося Чонина через плечо, — эта симфония. Жаль, я не могу исполнить ее целиком.       — Ерунда. Ты уже достаточно впечатлил меня, Кристофер, — Ян отрицательно покачал головой и склонил голову на мягкую спинку кресла, в котором сидел все это время.       Мужчина отвел взгляд, медленно взяв перчатки с крышки рояля. Было совершенной правдой, что в собственном поместье ему не хотелось распускать руки, но этот юноша так мучительно искушал его, сидя в его доме, в его кресле, в его пледе и слушая его игру, как будто полностью доверяя себя мужчине, хотя Бан знал и прекрасно чувствовал, что это не так. Чонин уже знал ответы на все свои вопросы, только предпочитал игнорировать их по какой-то причине, словно в его разуме не было никакого здравого смысла.       Кристофера же это лишь тешило.       Ловить на себе скромные взгляды, слышать, как к нему привыкают обращаться неформально, как опускаются ресницы каждый раз, когда удается встретиться глазами, слышать на расстоянии выстрела, как ускоряется горячее сердце — все это напоминало ему оставленную в юности Фелицию. Она рассказывала ему все то же самое о Кристофере в их первые месяцы знакомства, после того, как у него хватило духу встать перед ней на колено в немой и отчаянной просьбе. Однако Фелиция расценила ту просьбу по-своему, из-за чего Кристофер теперь сам был тем, кто мог слышать течение крови в чужих венах, даже не глядя на этого человека и тем более не касаясь его.       Пожалуй, довольно жестокая плата за любовь…       — Кристофер, я могу спросить? — голос Чонина тем временем раздался откуда-то издалека, и Бану пришлось развернуться практически в противоположную от рояля сторону.       Чонин стоял на пороге большой, широкой винтовой лестницы, ведущей на второй этаж особняка, где на пролетной стене висел небольшой портрет молодой женщины или даже девочки, если судить по ее гладкому круглому лицу. Волосы у нее были подобны светлому золотому шелку, кожа — на удивление теплая, а не аристократически бледная, как у Кристофера, по девичьим мягким щекам кистью безымянного художника были рассыпаны рыжие крупицы веснушек.       Ян завороженно смотрел на ее изящно написанный лик, рука его несдержанно дернулась коснуться шершавой поверхности холста, но его остановил тактичный мужской кашель со стороны. Юноша медленно опустил ладонь и обернулся к помрачневшему Кристоферу.       — Это ведь она, верно? Фелиция?       — Вы бы не были столь сильно восхищены моей бывшей возлюбленной, если бы знали ее лично, юноша.       Бан ответил невероятно холодно, стремительно подошел к лестнице и встал между рамой и опешившим Яном. Он не знал, почему поступил именно так, — очевидно, в нем проснулось что-то наподобие звериного защитного инстинкта, только вот кого и от чего здесь нужно было защищать? Уж точно не портрет давным-давно мертвой женщины…       Кристофер вынужденно смягчил выражение лица, дабы своевременно успокоить насторожившегося Чонина, расслабил вздувшиеся крылья носа и размеренно выдохнул, натянуто улыбнувшись.       — К слову, о портретах, — он деликатно сменил тему, проходя обратно в залу мимо юноши и увлекая его за собой. Тот последовал за хозяином особняка, но глаза его все еще были прикованы к женскому лику на стене. — Вы еще не начали работать над моим бюстом, как планировали это на прошлой неделе?       — Я прислушался к вашему совету и попытался исключить бумажные наброски из рабочего процесса… Однако это нарушило мой привычный план действий, и выходные дни я снова провел за рисованием, так что… Нет, я пока не брался за инструменты, — Чонин несколько виновато потупил взор, словно его могли пристыдить за что-либо, однако профиль Кристофера улыбнулся ему вновь снисходительно, словно мужчина не был разочарован или тем более удивлен таким ответом.       Чонин замер рядом с камином, пока Бан смотрел на высокие часы у дальней стены и коротко выглядывал в окна, — было похоже, что он что-то проверяет в саду. Затылок под черными короткими вихрами неприятно покалывало, как будто кто-то настойчиво и неприятно смотрел Чонину в спину, и он нехотя обернулся.       Позади неизменно была только широкая винтовая лестница, вверх по которой на стене все еще висел портрет Фелиции. Темные глаза покойницы несомненно были недвижимы, но Ян был готов поклясться перед распятием в том, что при малейшем шаге в сторону ему чудилось, будто портрет пристально следит за ним, при этом ничем более не выдавая своей потусторонней тайны.       Бросив на Фелицию последний встревоженный взгляд, Чонин поспешно отошел на достаточное расстояние, чтобы чувствовать себя безопаснее подальше от этого странного, проклятого полотна, и чуть не врезался в вновь неожиданно возникшего перед ним Кристофера. Тот ничего не сказал, лишь снисходительно хмыкнул, улыбнувшись лишь краем губ и в очередной раз чувствуя Яна как самого себя. Сердце юноши снова забилось быстрее, с примесью хлипкой тревоги и беспокойства.       Чонин никогда не умел ровно держать взгляд, когда чувствовал смущение, и не знал, как скрывать мысли, когда ими овладевал страх. Рядом с Кристофером это и вовсе было невозможно — уж он-то пытался…       И всё же, несмотря на все свои догадки, несмотря на шепот своего разума, твердящий ему покинуть этот дом, это мрачное убежище теней и невысказанных секретов под прозрачной пеленой добродетели, Чонин все еще не мог заставить себя бояться. Словно Бан каким-то неведомым способом в одну из их встреч изъял из его мозга ту часть, что отвечает за желание спасать себя и, возможно, даже жить…       — Уже поздно, — спокойно произнес мужчина. — Полагаю, твой дядя беспокоится. Он ведь знает, что в последние дни ты гостишь в моем поместье?       Ян ответил не сразу. Он понимал, что должен взять собственное сердце в кулак и уйти прямо сейчас, резко и молча, но чувствовал, что вместе с этим уходом исчезнет и тот тонкий мостик, по которому он, сам того не осознавая, шёл навстречу чему-то гиблому, но по какой-то причине безудержно манящему.       — Да. Знает и наверняка сильно тревожится, — наконец выдавил он, с трудом заставляя себя двинуться с места под ровным, но тяжелым, как могильная плита, черно-белым взглядом.       Чонин пересек гостиную, отчетливо чувствуя на себе этот взгляд. Кристофер не двигался, лишь наблюдал, как юноша надевает плащ, как застегивает пуговицы, стараясь не встречаться с ним глазами, и как несдержанно дрожат при этом его пальцы.       Совершенные длинные пальцы, хранящие в себе кипящую жизнь и насильно сдерживаемый цепями страха талант…       — Я провожу тебя.       — Не нужно, — услышав приближение тихого вкрадчивого голоса, поспешно возразил Ян, не успев осознать, что прозвучал слишком резко, можно даже сказать, практически грубо. Бан тут же замер как по щелчку пальцев. — Прощайте, Кристофер…       На улицу Чонин вышел один и добирался до особняка дяди тоже в тихом одиночестве. В грудной клетке он не чувствовал теперь ничего — ни страха, ни смятения, ни облегчения. Внутри была только мерзлая пустота с примесью горьких отголосков сожаления.       Похоже, хён действительно похитил его настоящее сердце и подменил кровоточащий орган на ведомую фальшивку, которая оживала только в присутствии своего истинного владельца. Никакое распятие и никакое серебро Чонину больше не поможет, и он это знал…       Ион никак не прокомментировал очередное возвращение племянника домой из гостей, лишь посмотрел ему вслед долгим нечитаемым взглядом, пока тот плелся вверх в спальню. От Бана Чонин каждый раз возвращался другим — каким-то отстраненным, а иногда даже странно блаженным, ни с кем не говорил и запирался в мастерской на чердаке дольше обычного.       Это было неправильно и странно — их общение с «проклятым» лордом, но старший Ян, увы, не имел власти над Чонином, а потому ничем не мог оградить его от этой сомнительной связи. Оставалось надеяться лишь на то, что судьба благосклонна к его мальчику и сделает это за него…       13 сентября 1798 год       Дневник Йохана, запись одиннадцатая       «Чувствую, что моя душа без возможности спасения падает в Ад. Пугает ли это меня? Отнюдь. Скорее интригует и толкает ближе к краю пропасти, в которую я хочу броситься по собственной воле. Если она у меня еще есть…       Знаю, что должен прекратить эти встречи и обратиться к Господу, но неделями ранее я сам желал, чтобы он отвернул от меня свой всевидящий взор. Быть может, это и к лучшему.       Я слишком грешен в своих мыслях и желаниях и не заслуживаю защиты небес. Чего же, в таком случае, я заслуживаю? Снисхождения Дьявола? Это смешно и бессмысленно… Почему я все еще жив? Почему Кристофер все еще заставляет меня жить?       У меня нет никаких подтверждений, но я готов поклясться в том, что он далек от человека… Все, что связано с ним — противоестественно и жутко, начиная с его образа и заканчивая его влиянием на меня. Я знаю ответ, но не вижу в нем истины и не могу ни в чем ее найти…       Мне нужно время.

Ч.»