Носферату

Every Breath You Take — Chase Holfelder

      К Кристоферу Чонин вернулся чуть больше, чем через неделю.       Тот встретил его в холодных объятиях своего дома молча, без лишних слов и вопросов, как давнего друга, — он знал, что Ян вернется, и несомненно ждал его.       Между ними было столько невысказанных и утаенных слов, что из них можно было создать новое море и захлебнуться в его мрачных глубинах.       Чонин же в эти прошедшие две недели тонул в глухой тишине своей мастерской и отчаянной нужде вновь увидеть черно-белые глаза. Он зарекся воздержаться от встреч с Кристофером на какое-то время и действительно исполнил это, однако по какой-то причине эти дни выдались для него особо тяжкими.       Мог ли он обидеть хёна и мог ли тот проклясть его? Кто знает… Но сны Чонина с каждой ночью, проводимой вдали от Бана, становились все гуще и страшнее, отчего юноша всякий раз вскакивал в холодном поту и сразу же бежал к столу, чтобы записать сюжет очередного особо яркого сна для «медицинского журнала» по просьбе дяди.       Тот видел, что с племянником происходит что-то неладное после того, как он в последний раз вернулся из Северного поместья, а потому теперь старался держать Чонина чаще в поле своего зрения.       Из записанных младшим Яном снов можно было прочесть следующие сюжеты:       15 сентября 1798 год       Запись первая. «Заблуждение»       «Сегодня во сне я шел по огромному лабиринту и никак не мог найти верный путь к выходу оттуда. Что я искал? Не могу вспомнить…       Было очень холодно, а стены лабиринта были настолько высокими, что я практически не видел ночного неба над своей головой. С каждым моим шагом они росли ввысь, запирая меня в своем каменном сыром плену. Было страшно…       Я шел на чей-то голос, но не помню, как он звучал и что говорил. Я также знал, что за этим голосом нельзя следовать, потому что он непременно приведет меня в пасть к чудовищу, живущему в сердце лабиринта, но я все равно шел и шел, лишь бы не оставаться там в темноте и одиночестве.       Чудовище я не видел, поскольку в том гроте было слишком темно, но видел его глаза — черно-белые… И вместо того, чтобы откусить, то чудовище ласково лизнуло мою руку, отчего я тотчас же проснулся, ощущая призрачное ледяное дыхание и влагу от слюны на своих пальцах…»       Еще одну значимую запись Чонин предпочел скрыть от дяди и сжечь в камине, поскольку содержание того сна было, по его мнению, чересчур смущающим и даже грязным. Рассказывать дяде о таком совершенно не хотелось, даже если бы это помогло в научных исследованиях.       19 сентября 1798 год       Запись третья. «Искушение»       «Мне стыдно писать об этом сне, но я знаю, что должен… У Господа прощения я не просил, потому что и без того знаю, что никогда уже не вымолю свою душу у бездны.       На этот раз я был в лесу, на той самой поляне, где впервые встретил господина Бана. Было тепло и солнечно, а в пруду купались молодые девы. Они были обнажены, и мне было неловко, но я все равно подошел к ним и сел на берег, наблюдая за каждой из них. Странно, но я не чувствовал желания, хотя все они были очень красивы лицом и телом…       Они приветствовали меня как старого знакомого и целовали мои отчего-то ледяные руки, жалобно говоря мне о том, что вода в пруду мучительно горячая и им плохо без моего холода.       Они пытались соблазнить меня и утянуть к себе в воду, но мне этого совершенно не хотелось, и пока я сопротивлялся, их нежные голоса постепенно перерастали в зверский, нечеловеческий вой, а солнце над нашими головами разгоралось до алых ожогов на моей коже.       Облегчение пришло только с чьими-то руками, которые резко вырвали меня из жадной девичьей хватки и оттащили подальше от пруда. Руки те были мужские и такие же холодные, как мои собственные, но удивительно ласковые.       Проснулся я с легким жаром и постыдным напряжением под одеялами. Не хочется думать, что это от ощущения простого мужского прикосновения во сне…»       Чонин долго мучался бредом, что неумолимо преследовал его в ночных кошмарах. Каждый вечер, когда он гасил свечи в своей спальне, ему казалось, что его собственная тень делится надвое и беспокойно мечется, желая ускользнуть от своего хозяина, словно у нее был другой.       Ян не мог прекратить все эти странные и страшные сны, и потому решил снова вернуться к искусству, которого так жаждала его молодая, гаснущая душа в последнее время.       Проект у него, как и желание, был один. Юноша с удивлением заметил, что, как только он полноценно и основательно взялся за работу над обещанным бюстом Кристофера, странная тоска, что начала терзать его после временного разрыва связи с хёном, начинала отступать, меняясь на тихое удовлетворение от творческого труда. Однако это облегчение испарялось в тенях сразу же, как только наступала ночь и Чонин вынужден был отходить ко сну. Он был бы рад не спать вовсе, если бы его человеческое смертное тело не было слабым настолько, что не могло вынести даже одной единственной бессонной ночи.       Чонин медленно чах, но каждое утро с лучами восходящего солнца он словно вставал из могилы, воскресал и проживал новый день в совершенно новом теле, которое к вечеру вновь теряло свои силы и бросало его в пучину ночного безумия.       21 сентября 1798 год       Запись пятая. «Падение»       «Сегодня ночью во сне я стоял на краю пропасти, наверное, на самой высокой горе в мире. Оттуда я мог видеть жизни людей по всему свету — как рождаются дети, как создаются семьи, как умирают старики в постелях, солдаты — на войне, а молодые женщины — в браке с мужчинами, которые сами заслуживают смерти, но почему-то живут. Губят чужие жизни, копят их в своей сгнившей грудной клетке и живут за их счет…       Одно убийство — отсрочка от собственной смерти на год.       До того, как отойти ко сну вчера вечером, я снова работал над мраморным портретом Кристофера. К слову, получается хорошо — думаю, он бы оценил, однако сегодняшняя запись не об этом.       Это так странно — видеть черты его лица так близко к себе и иметь возможность их касаться. Из-за того, что я не видел его уже больше недели, мне начинает казаться, что я создаю портрет совершенно незнакомого мне мужчины…       Мне пришлось упомянуть это, потому что во сне я тоже видел лицо хёна буквально на расстоянии одного вздоха.       В тот момент, когда я уже хотел отойти от края обрыва, я обернулся по какому-то неведомому наитию и чуть не столкнулся с ним нос к носу. Он стоял там, среди ледяных каменных глыб, одетый в белые плотные одежды, и из его глаз, подобно слезам, текла кровь! Хён смотрел прямо мне в глаза и молча плакал багровыми слезами, а когда он протянул ко мне одну из своих рук, кровь полилась и из его уст, словно его тело отторгало и извергало из себя всю жизнь…       Я испугался этого зрелища и оступился на краю обрыва. Меня мгновенно сковал лютый холод, пока я летел вниз головой с той самой горы к земле, где бесконечно умирали незнакомые мне люди и где неизбежно должен был умереть я.       Однако же, в какой-то момент мое падение прекратилось, словно кто-то остановил время во всем мире, чтобы спасти одну единственную жизнь — мою, и я долго висел вниз головой, отчаянно боясь даже вдохнуть, чтобы не спугнуть свое неожиданное спасение. Все мое тело было сковано холодом и страхом, и мне казалось, что кто-то удерживает меня за лодыжку, но я так и не нашел в себе смелости согнуть шею и посмотреть наверх, чтобы увидеть, кто это был…       Проснулся с жуткой мигренью и пульсацией во лбу, как будто действительно висел вверх ногами половину ночи. Теперь чувствую себя отчего-то пусто и одиноко и не могу забыть кровавые слезы на лице хёна.       Быть может, мое решение разорвать нашу связь было чересчур спонтанным и эгоистичным? Он ведь тоже одинок в этом городе, как и я…»

***

      — Что ты думаешь о Фаусте?       Чонин медленно перевел взгляд с огня камина на мужчину, словно пробуждаясь ото сна.       — Он сам заключил сделку, но не осознавал всей ее цены, — Ян ответил тихо, поскольку голос его в последние две недели был слаб, — думал, что получит знания и силу, но потерял душу.       Бан коротко улыбнулся и чуть склонил голову, наблюдая за выражением лица юноши.       — Думаешь, он не понимал, во что ввязывается?       — Думаю, что понимал, но надеялся, что его коснется меньшее зло, чем он представлял себе…       Чонин не смотрел на мужчину, пустыми глазами следя на извивающимися движениями языков пламени в камине. Ему несомненно хотелось быть здесь, только теперь он чувствовал себя очень тяжело, хотя болен не был. По крайней мере, дядя заверил его в этом, осмотрев племянника по его тревожной просьбе.       Сейчас же нахождение у Бана было похоже на странное и болезненное возвращение домой после долгих и мучительных скитаний, сопровождаемое параноидальными приступами от воспоминаний о том, что пришлось пережить в разлуке.       — А ты? — неожиданно спросил Кристофер, оперевшись локтем на подлокотник кресла, в котором сидел, и едва заметно наклонившись вперед, словно впитывая жадным черно-белым взглядом молодые черты напротив. — Ты веришь, что существуют сделки вроде той, что Мефистофель предложил Фаусту?       — Не знаю, — осторожно ответил Ян. — Но если бы существовали… Не думаю, что они того стоят.       В комнате воцарилась напряженная тишина. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая на стены танцующие тени. Чонин вновь почувствовал себя зябко, но со смирением вздохнул, понимая, что это ощущение никуда не уйдет и будет терзать его еще долгое время.       Теперь было ясно, что Кристофер перешел к грязной игре, время от времени подбрасывая юноше нити явных намеков, но стоило Чонину за них ухватиться, он тут же их отдергивал, дразня и медленно раздражая.       — Верно говоришь, Йохан, — наконец произнес Бан, и в его голосе прозвучало что-то странное, непривычно печальное. — Иногда плата бывает куда выше, чем кажется на первый взгляд…       Такими были их разговоры после «возвращения» Чонина — философские размышления ни о чем и обо всем одновременно.       Ян смотрел на точеный профиль в метре от себя и не понимал, как он вынес все те кошмары, которые преследовали его вдали от хёна.       Кристофер словно был для юноши болезненной, но в то же время сладкой панацеей, подобной той, что испытывали курильщики опиума от ежедневного рассвета до заката своей жизни в погоне за счастьем. От нехватки общения со сверстниками или хотя бы с кем-то из горожан Чонин не мог судить себя за то, что нашел тайное убежище в «проклятом» поместье и в его «проклятом» хозяине.       Похоже, у судьбы Яна были совершенно отличные от его собственных мыслей планы на его счет.       — Вы опять погрузились в размышления, мой дорогой Йохан? — Кристофер поднялся со своего места и медленно подошёл к креслу, в котором сидел Чонин.       Юноша вздрогнул и поднял глаза. Бан уже стоял рядом, с лёгким любопытством разглядывая его.       — Простите… — Ян невольно отвёл взгляд. — Просто задумался.       — Надеюсь, ни о чём печальном?       — Скорее, о странном…       Кристофер медленно опустился перед ним на одно колено, словно вознамерился дать некую немую клятву, и от этого внезапного жеста Ян взволнованно сжал плед в своих закостенелых пальцах. Мужчина же, склонив голову набок, коротко улыбнулся, рука его в плотной перчатке медленно скользнула к чужой щиколотке.       — И что же вас тревожит?       Чонин открыл было рот, но тут же закрыл его. Нет, он не мог просто так спросить о самом жутком, что терзало или, следовало сказать, волновало его душу, — это было бы безумием. Но не спросить… тоже было невозможно.       Если не спросить — никогда не узнаешь, Чонин. Если знаешь — нужно лишь спросить.       Однако Чонин не знал или же знал, но все еще отказывался от этого знания, как будто могло быть еще хоть что-то святое в черно-белых, неестественно стеклянных глазах напротив него.       Кристофер терпеливо ждал его ответа. Пальцы, туго обтянутые черной кожей, плавно поднимались вверх по чужой голени, отчего Ян неловко дернул ногой, чем мгновенно спугнул невесомое прикосновение.       — Вы… совсем не боитесь холода? — наконец неуверенно выдавил из себя юноша, с трудом выбрав самый безопасный вопрос из всех тех, что роились в его голове. — Каждый раз даете мне плед, когда я прихожу сюда, но сами вы нисколько не дрожите…       Мужчина опустил руку, с пониманием склонил голову и уже привычно снисходительно усмехнулся.       — Зависит от того, о каком холоде идёт речь.       — О простом. О ночном воздухе, о ледяной воде, о… — Ян запнулся. О вашем дыхании, хотел он сказать, но не осмелился.       Кристофер молчал несколько секунд, ожидая, что юноша продолжит, а затем наклонился ближе, так, что Ян снова ощутил мягкий мороз у своего лица.       — А вам нравится холод, Йохан?       — Не особо, — слабым голосом выдохнул юноша.       Голос Бана же был чуть ниже обычного, почти ласковым.       — Жаль, ведь он может быть очень притягательным. Нужно лишь привыкнуть и перетерпеть…       — Вы не ответили на мой вопрос, — уклончиво проговорил Ян в ответ и подобрался в кресле так, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с лицом мужчины.       Тот, уловив движения юноши, несдержанно расправил плечи, тоже приближаясь на пару холодных сантиметров и опуская взгляд ниже уровня глаз Яна. Можно было подумать, что он смотрит на мягкие приоткрытые губы, но на самом же деле взор его был направлен еще дальше — к острому кадыку и аппетитной синей вене, подрагивающей на чужой шее.       — Разве?       Чонин в ответ на это лишь кротко опустил ресницы, выдохнув едва заметный мерзлый пар. Губы его отчего-то на мгновение тронула крошечная игривая улыбка, но он тут же проглотил ее и тихо прочистил горло, не понимая, что вдруг опять на него нашло.       — Ну же, мой дорогой Йохан… — тихо прошептал Бан, пристально следя за малейшими изменениями на его лице. — Если не спросить — никогда не узнаешь, а если знаешь — нужно лишь спросить…       Ян решительно набрал в грудь воздух, однако Кристофер резко и крепко сжал его ногу под коленом, с жадным ожиданием глядя в юное побелевшее лицо. По всей конечности мгновенно растекся колючий холод, сковав Чонина в одном положении, и он почувствовал, что и горло его словно сжали стальными тисками, потому что он не мог ни вдохнуть, ни произнести хоть какое-либо слово. Глаза его распахнулись от сильного прилива паники и осознания своей беспомощности в лапах хищника, а Кристофер с нарастающим торжеством и восторгом в обезумевшем взгляде продолжал крепко удерживать его на одном месте, не позволяя отстраниться или оказать хотя бы минимальное сопротивление.       Со сдавленным сквозь стиснутые зубы воплем Чонин отчаянно дернулся, желая освободиться от этого леденящего ужаса, но, к своему удивлению и облегчению, обнаружил, что лежит на полу в собственной мастерской на чердаке, отбросив инструмент в сторону и тяжело дыша.       Неужели все это было только во сне? И как он только умудрился уснуть за скульптурой…       К тому времени работа над бюстом Бана действительно продвигалась полным ходом. Чонин послушно принимал рекомендованные дядей снадобья от мигрени и снотворное от кошмаров, так что на какое-то время мог себе позволить забыться за творчеством. Однако чем ближе было грядущее воскресенье — день, когда Кристофер регулярно выезжал из Брашова, тем тяжелее и мрачнее снова становилось настроение юноши.       Мраморный кусок, четверть которого уже была частично завершена, представлял собой аккуратно высеченную левую половину лица Бана и мирно стоял в мастерской Чонина. Он работал со скульптурой исключительно там, словно оставляя и запирая образ мужчины под крышей особняка, хотя любыми другими такими же небольшими работами он мог заниматься хоть в саду в тени деревьев.       В мастерской Чонин тоже больше не засыпал, словно страшась того, что даже мраморный образ хёна всколыхнет его и без того шаткое состояние души. Однако даже это не уберегло юное беспокойное сознание, и еще через несколько ночей от последней встречи с Кристофером, когда они вновь обсуждали «Фауста», что Чонин ошибочно посчитал очередным дурным сновидением, Ян написал всего пару строк:       29 сентября 1798 год       Запись шестая. «Убиение»       «Сегодня во сне я убил человека…       Он скакал на большой черной лошади посреди такого же большого черного леса. Я словно смотрел со стороны, как мой черный силуэт гонится за ним и в конечном итоге настигает, окропляя черную землю черной кровью.       Однако моей целью был вовсе не всадник, а лошадь, вернее, плод внутри нее. Та кобыла была беременна, а я безжалостно растерзал ее утробу голыми руками и жадно съел еще не рожденного жеребенка…       До сих пор чувствую тошнотворный запах крови и вкус сырой и склизкой плоти на корне языка, хотя проснулся я в своей постели и, разумеется, никаких лошадей наяву не ел.       Нужно опорожнить желудок…»       Именно после этого сна в нем снова всколыхнулись все страхи и жуткие догадки.       Кристофер однажды упоминал, что любит лошадей, но на вопрос Чонина о том, почему же тогда при Северном поместье нет конюшни, мужчина лишь загадочно ухмыльнулся и ответил, что в последние годы в окрестностях Брашова не осталось ни одной достойной его внимания кобылы или жеребца.       Ян тогда и помыслить не мог, о чем именно говорил ему Бан, но теперь замер возле гостиной, где сидел дядя и читал очередной выпуск газеты, что-то ворчливо бормоча себе под нос.       — Лошадь умерла? Разве это новость? — Чонин настороженно поинтересовался, заглянув в комнату и удивленно уставившись на Иона, который зачитывал вслух очередную статью и сокрушенно качал головой.       — А ты бы почаще из дома выходил и с местными жителями общался, а не к Бану бегал, — старший Ян ответил неохотно, перелистывая желтые страницы, и от его замечания уши Чонина пристыженно вспыхнули. — Если бы просто померла одна кобыла, разумеется, никто бы не стал об этом писать, да только в Трансильвании уже который год кони дохнут, и никто не может выследить ту тварь, что их жрет. Цыгане скоро бунт поднимать начнут, потому что уверены в том, что это собаки горожан беснуются. Волков ведь в местном лесу нет толком, а лошади мрут так страшно, словно орудует целая стая.       Чонин сухо сглотнул и нахмурился, что-то прикинув в мыслях.       — И когда произошло последнее… убийство? — не зная зачем спросил он, хотя заранее ожидал, что ответ ему не понравится.       — Пишут, что в понедельник нашли кобылу в лесу по следам крови, значит, в воскресенье отмучилась, бедняга, — как ни в чем не бывало ответил Ион, по-прежнему листая газету и не замечая, как побледнел его племянник. — Еще ведь беременная была, а жеребенка в утробе не нашли. Тьфу, мерзость какая…       Старший Ян невозмутимо продолжил изучать газетные статьи, словно говорил все это время с самим собой, а Чонин отошел от двери в гостиную и с мертвым выражением ухватился рукой на стену, чувствуя, как его сердце начинает разгоняться и отнимать у него кислород из легких.       Он сам пока не понимал, что ему следует теперь делать, а память как никогда кстати напомнила ему о секретных записях дяди, которые тот регулярно вел и прятал в своей подсобке.       На руку Чонину играло то, что после обеда Ион нередко отходил ко сну на час, и этот день на удачу не стал исключением. Удостоверившись, что единственные звуки в особняке это только тихий храп дяди и тиканье часов, младший Ян незаметно проскользнул на первый этаж, предварительно найдя ключ от подсобки в одной из многочисленных шкатулок Иона, и проник внутрь.       В подсобке царил истинный хаос, так что у юноши на мгновение даже опустились руки от мыслей о том, как он сумеет бесшумно найти нужные ему бумаги во всем этом ученом «хламе», ведь он с самого детства никогда не отличался особой ловкостью — постоянно ронял все из рук и не нарочно бил посуду в столовой.       Отмахнувшись от отвлекающих мыслей, Ян сосредоточенно насупился и как можно тише прошел к столу, на котором лежала большая часть ученых записей дяди.       Здесь были и рецепты лекарственных снадобий, и проектные чертежи каких-то приборов и инструментов, и разные научные журналы о флоре, фауне и анатомии человека. Но глаза Чонина вспыхнули искрой интереса только тогда, когда пальцы его наконец выцепили из бесконечно шуршащего месива желтые листы с багровыми чернилами.       Длинные пальцы медленно разложили бумаги по столу и ослабли, руки юноши безвольно повисли плетьми вдоль его туловища.       «Носферату», или вампир — человек-полумертвец, либо нежить, или животное, ведущее ночной образ жизни, сосущее кровь у людей и насылающее ночные кошмары.       Эти создания, коим уготовано пребывать меж жизнью и смертью, насыщаясь кровью живых, обретают тело, отличное от тел человеческих, о чем свидетельствуют немногочисленные очевидцы, поскольку после встречи с носферату в живых оставались лишь единицы, а некоторые из них и вовсе выживали из ума.       Тело вампиров, лишённое природного тепла, бело, как саван мертвеца, и столь же холодно, будто извлечено из могилы. Кожный покров, лишённый румяной краски, свойственной здравому человеку, не знает солнца, но не чернеет, как у умерших, а сохраняет неземную бледность. Твердость и холод их кожи указывает на отсутствие в ней влаги и жара живого тела, а посему многие полагают, что жизненные соки в ней либо омертвели, либо подменены неестественной субстанцией.       Уста вампира имеют багровый оттенок и окрашены в алый цвет, как у пьянствующего или удушенного. Губы его не увядают в смерти, а остаются насыщенными кровью, что может быть знамением его нечестивого насыщения.       Десна воспалены, будто измучены лихорадкой или изъедены неведомым недугом, а зубы у вампиров подобны волчьим челюстям и остры, как свеженаточенная бритва.       По поверьям, очи вампира являют цвет не свойственный человеческому роду. Более же всего примечательно, что вампир не моргает, как всякий смертный человек, а взирает на своих жертв неотрывно, не испытывая нужды во влаге для зениц своих.       У выживших после встречи с вампиром наблюдались ночные кошмары, временные помутнения рассудка, истерики и приступы беснования…       В тех бумагах было еще много информации, дополненной различными рисунками и какими-то схемами, но Чонин не дочитал — ему уже было достаточно.       Он почувствовал, как вся кровь словно отхлынула из его тела, а потом резко прилила к сердцу, от чего оно забилось быстро и неровно. Горло мгновенно пересохло, и Яну пришлось опереться на спинку близ стоящего стула, чтобы не упасть.       Больше в нем не было ни единой тени сомнения в том, что весь последний месяц он, ослепленный одиночеством и жаждой познать новый мир вокруг себя, провел в компании Мефистофеля и твари, которую люди зовут отродьем дьявола. Однако сразу же после того, как юноша пришел в себя и нашел в себе силы успокоиться, вместо желания сбежать и защититься в его голове возникли сотни и тысячи вопросов, на каждый из которых он непременно желал знать ответ.       Почему дядя, яро отрицающий существование чего-либо потустороннего, вел записи о вампирах?       Почему, раз Кристофер был одним из них, он не отнял его жизнь еще в первую их встречу?       Почему не попытался сделать это после? Ведь у него было столько блестящих возможностей для того, чтобы распотрошить и бесследно унести из подлунного мира тело юноши, которого не будет искать никто, кроме единственного в городе человека, которого и так считают безумцем.       Хён так долго изводил его догадками и кошмарами без каких-либо объяснений, что теперь вместо страха Чонин чувствовал лишь медленно вскипающее раздражение и упрямое желание проверить истинность своего мышления.       Теперь он считал, что имеет право на компенсацию хотя бы в виде честных ответов на свои вопросы, если с вампиром вообще можно было вести честную беседу…       И если дьявол все это время по какой-то причине молчал и бездействовал, значит, Чонин наконец сам вызовет его на диалог.