Носферату

Me and the Devil — Soap&Skin

      Взор Чонина был отчаянно слеп, когда он встревоженной птицей вылетал из узкого чердачного окна своей мастерской, больно стирая ладони о веревки потрепанного лаза и крепко прижимая к груди под рубахой распятие.       Он совершенно не знал, зачем так несдержанно стремится в темную пасть леса именно сейчас, в воскресный день, ведь Кристофер не раз предупреждал его о том, что в эти ночи в Брашове его не найти. Однако юноша упрямо мотнул взлохмаченной в беспокойном приступе головой и отбросил от себя какие-либо сомнения, коих в его душе уже было достаточно, — вампир, вероятно, лгал ему не единожды, так что теперь Ян в собственных воспаленных мыслях ставил под сомнения любые его изречения и убеждения.       На их с Кристофером месте, как и ожидалось, было пусто и тихо, даже луна в эту ночь практически целиком таилась за облаками и баюкала все вокруг в болезненно-слабом серебристом блеске подобному тому, что отражался на поясе Чонина. Юноша крепко повязал на свое боящееся тело охотничий нож и тот самый маленький револьвер, который, как он думал еще летом, никогда ему не понадобится. Следовало еще прихватить во фляге святой воды, но в церковь для такого дела Чонин идти побоялся, не желая, чтобы его приняли за юродивого раньше, чем он достигнет этого состояния сам.       Нетерпение, азарт и страх взвинчивали Яна на ровном месте, отчего он практически не мог сидеть ровно в ожидании появления перед ним волшебным образом Кристофера, поэтому он кругом обошел злосчастный пруд на поляне более пятнадцати раз. К двадцатому разу у него закружилась голова и от хмурого напряжения заболел лоб, вынуждая притормозить и медленно опуститься на прохладные валуны.       Бан не явится сюда этой ночью, сколько бы Чонин не ждал и не взывал. Любимой игрой Дьявола была Blinde Kuh.       Луна лениво выглянула из-за косматых осенних облаков, и Чонин зябко поежился от внезапно поднявшегося на поляне ветра. Спрятав круглый нос в ворот плаща, он мрачно осмотрелся по сторонам, мысленно коря себя за очередной всплеск бессмысленной импульсивности, что снова не давала ему ответы на вопросы, а только отдаляла от разгадки, и неожиданно замер. Белый свет с неба плавно и бесшумно расползался по округе, а ветер рвался к северу, снисходительно указывая Чонину на ту самую незаметную тропу, которая вела с поляны в мглистую чащу и у которой когда-то ранее юноша впервые уловил в Кристофере проявление хищной природы вампира.       Сейчас Чонин осознавал, что судьба к нему все же благосклонна, ведь если бы он в ту ночь не спугнул Дьявола, в подлунном мире давно могла угаснуть одна маленькая жизнь…       Ноги слабо слушались юношу, и чем ближе он подходил к тропе, тем малодушнее себя чувствовал. Огонек свечи в лампе испуганно трепетал, повторяя нервное биение молодого сердца, но не от того, что в лесу становилось ветрено, а от того, что руки у Чонина безудержно дрожали, грозясь уронить во влажную скользкую траву единственный источник спасительного света.       Тропа вела все дальше и дальше в чащу, однако у Чонина не было ни единой мысли остановиться и воротиться назад, в свой безопасный закуток под гостеприимным кровом дядиного дома. Его душа уже была невозвратимо потеряна во тьме, поэтому теперь оставалось только испуганно бежать по темному узкому коридору из черных колючих деревьев и лихорадочно молиться о том, чтобы выйти из этого леса живым.       Наконец Чонин практически вывалился носом вперед на небольшой пятачок среди деревьев, от которого жуткой паутиной расползалось сразу несколько новых троп. Ветер, что терзал Яна всю дорогу до этого места, исчез так же внезапно, как и появился, и теперь юноша мог отчетливо слышать беспомощные боязливые стуки в своей сокращающейся грудной клетке. Боясь даже моргать, Чонин ошалело, но мужественно заглянул в черные впалые глаза хищной чащи с каждой стороны, куда вели новые тропы, и наугад сделал крошечный шаг влево, откуда тянуло ледяным затхлым дыханием леса.       Если дети обычно играли по принципу, что находка ожидает их там, где кричат «Горячо!», то Ян был уверен в том, что ему нужно идти на неслышный шепот «Холодно».       Тропа, которую выбрал юноша, оказалась шире, чем та, по которой он вошел в лес. Деревья по бокам были по-прежнему корявыми и, казалось, безжизненными, Чонин изорвал об их цепкие ветви все полы своего и без того не очень плотного плаща. Он больше не бежал, а несмело и настороженно ступал по влажной земле, чувствуя, что вторгается на чужую, запретную для него территорию. Влажные холодные пальцы прикрывали не перестающий дрожать в руках огонь, но как только где-то позади хрустнула ветка, Ян вздрогнул всем телом, и свет тут же потух где-то у него в ногах, испустив тонкую струйку белого дыма. За спиной вновь хрустнуло, и юноша, как пуганый заяц, снова бросился вперед, уже совершенно не зная, куда он бежит и что (или кто) ждет его дальше.       Дыхание вырывалось из пересохшего рта хриплыми вздохами и призрачными клубами пара, а глаза сухо жгло от недостатка влаги под веками, потому как бежал Чонин, не смыкая их ни на секунду и отчаянно глядя перед собой.       Едва ли не убившись лбом о неожиданно возникшее на пути дерево, он резко остановился и дрожащими руками достал с пояса револьвер. Наспех проверив его на наличие серебряных пуль, юноша выдохнул с облегчением всего на мгновение, а затем смешно и неумело выставил оружие перед собой, лихорадочно содрогаясь и даже не понимая, куда целится.       Хруст в лесу больше не был слышен, но Чонина не покидало хлипкое ощущение чужого взгляда на себе, поэтому он беспорядочно тыкал дулом револьвера в разные стороны, силясь и страшась увидеть в темноте того, для кого предназначено это убийственное серебро.       Нервы натягивались стремительно и жестко, подобно металлической струне, сдавливая горло Яна тисками разрастающегося страха. Однако ровно через секунду, как он позволил себе слабость думать, что Дьявол сделал ход назад, по высокой скуле торопливо сбежала слеза, и Чонин практически оглох от вкрадчивого голоса прямо за своим плечом:       — Ты ведь даже стрелять не умеешь, Йохан…       Где-то в глубине леса птицы взмыли в ночное небо от прорезавшего сонную тишину выстрела. Кристофер ловко увернулся от истерично взвизгнувшего Яна, который бросил выстреливший револьвер на землю и весь сжался, прижимая ладони к ушам и дрожа всем телом.       Бан не мигая смотрел на это жалкое, перепуганное смертное создание совершенно равнодушно, не испытывая ни торжества, ни радости или презрения. Пока Чонин судорожно всхлипывал и на слабых ногах подбирал себя с грязной травы, чтобы тут же отшатнуться, как от пламени, вампир с черно-белыми глазами недвижимо стоял ослепительно белым истуканом посреди черных деревьев, отчего Ян на мгновение решил, что часть сознания все же покинула его и он разучился видеть цвета.       Кристофер не предпринимал ничего, чтобы утихомирить панический приступ юноши, желая теперь увидеть все эмоции, на которые тот был способен, ведь большую часть совместного времени приходилось их сдерживать и направлять в нужное русло. Нередко в присутствии юноши вампира обдавало изнутри странной щекоткой под ребрами, где уже несколько десятков лет все было мертво, а горящие интересом и восхищением глаза Чонина заставляли смутно вспоминать, что нечто подобное Кристофер сам когда-то испытывал рядом с Фелицией.       Чонин же был прелюбопытнейшим смертным, ведь в последние десять или двадцать лет даже женщины перестали одаривать Бана томными кокетливыми взглядами, пугаясь и сторонясь его трупного холода. Это, пожалуй, было даже еще более жалкое зрелище, чем стоящий сейчас перед ним юноша с яростными глазами и мокрым, некрасиво распухшим от холода и слез носом.       Из искривленного рта Яна вырвалось очередное облако пара, и он сипло и даже жалобно выкрикнул:       — Ну же! Я стою здесь, один в твоих бесовских владениях, чего еще тебе нужно? Почему ты ничего не делаешь, тварь?!       На белом лице Бана не дрогнул ни один застывший мускул. Любого другого подобное оскорбление наверняка задело бы, но стылая память вампира уже давно не хранила в себе воспоминаний о том, как ощущается обида, поэтому он просто наклонил голову и опустился, чтобы оказаться с Чонином на одном уровне. Тот, по зову инстинктов, дернул рукой в сторону, пытаясь нащупать в холодной траве револьвер.       — Ты никогда не был жертвенным агнцем, Йохан, хоть и глядел по доброй воле в пасть, как ты изволил выразиться, твари, — Чонин, услышав это слово из чужих уст, замер, сжал челюсти и заломил брови, почувствовав одновременно стыд и досаду, ведь в здравом уме невозможно было стыдиться того, что называешь нечисть так, как она того заслуживает. — Почему же я должен что-то делать?       Ян слабо качал головой, глядя в безумные глаза вампира, взгляд которых напрочь шел врозь с разумными, спокойными речами их владельца. Кристофер разговаривал с ним, как с душевнобольным, но не было никаких сомнений в том, что вампир просто пытается снова одурманить по-прежнему доверчивое юное сердце, хотя разум Чонина и без этого непозволительно громко вопил об опасности и лживости всего, что отныне связано с существом напротив.       — Не верю, я не верю… — он быстро вытер нос краем рукава и отчаянно зашептал, хватаясь за волосы.       Бан все еще сидел неподвижно, словно послушный пес, которому отдали команду «Место», и ничего в его поведении, кроме нечеловеческих глаз, не выдавало более в нем монстра.       Но ведь должно, должно же быть хоть что-то, способное заставить этого самого монстра показаться из-за равнодушной черно-белой пелены неподвижных глаз…       Внезапно Чонин наконец почувствовал мягкий холод под боком — холод от охотничьего ножа в тонком тряпичном чехле, который он так удачно прихватил с собой. Не отрывая влажных напряженных глаз от ледяной фигуры впереди, чтобы не упустить даже малейший намек на движение, Ян выхватил лезвие и совершенно неуверенно поднес его к свободной ладони. Лицо Кристофера медленно осунулось, плечи вздыбились и ссутулились, и в полумраке чащи Чонину даже показалось, что склеры его глаз жутко и омерзительно почернели.       О, вампир определенно понимал, на какую опасную провокацию в это мгновение идёт смертный, поэтому даже не пытался скрыть жадной дрожи, что пробежала по всему его стылому телу.       Чонин никогда не был жертвенным агнцем — он был просто неразумным юнцом, который обреченно и добровольно связал свою душу с Дьяволом. При жизни Кристофер его, быть может, даже пожалел.       Широкое лезвие свистнуло в тёмной тишине, смешавшись с болезненным шипением из-за зубов Яна, и чёрная кровь окропила траву под его ногами. Нож тут же затерялся где-то в стороне, а юноша жалостливо сгорбился над раненой ладонью, пачкая собственной кровью и здоровую руку, и потрепанный плащ.       На пару лишних мгновений перед глазами встала лишь белая пелена от неприятной пульсирующей боли, что без остановки изливалась сейчас из линии сердца на вспоротой коже, так что Чонин даже не сразу вспомнил о том, что только что посадил самого себя в огромный капкан с острыми зубьями. С трудом переведя дух и поборов приступ тошноты, он шумно выдохнул сквозь надутые щеки и вскинул голову, тут же чувствуя, что его сердце от нового удара страхом снова забыло, что такое пульс.       То, что Чонин увидел буквально в трех метрах от себя, могло быть лишь его собственной больной фантазией, жутким воплощением городских мифов о кровавых уродливых демонах, но рана на его ладони все еще испуганно пульсировала, отбивая скоростной ритм сердца через вытекающую кровь, и заставляла верить, что это не очередной кошмар, а истинная кошмарная реальность, от которой отныне сбежать было бы просто невозможно.       Кристофер был все еще неподвижен, но его белое лицо было искажено омерзительной, жуткой маской бешенства. Рот его был раскрыт неестественно широко, надрываясь по краям; сине-фиолетовый язык, по которому стекала густая вспененная слюна, вывален на подбородок, а глаза, казалось, были ввалены глубже в череп и во всю ширь смотрели на кровящую жертву перед собой. Однако сильнее всего остального выделялись его зубы — белые острые бритвы в оболочке склизких алых десен, зудящих от адской жажды вновь оказаться омытыми свежей людской кровью. Все, как описывалось в дядиных записях.       Чонин, позабыв о дыхании и способности моргать, не мог даже определить, как долго он сидел неподвижно, боясь спровоцировать нападение, хотя он сделал это еще в тот момент, когда первые красные капли упали на траву и растворились в ткани его плаща.       Небо же было по-прежнему темным и непроглядным, а раненая ладонь — скользкой и теплой, значит, прошло не так много времени, как казалось перепуганному человеческому сознанию. Однако на территории Дьявола лес сыграл против человека, и Чонин, сам того не ожидая, внезапно потерял равновесие и дернулся, поскользнувшись на влажной траве.       Он успел издать лишь тонкий испуганный вздох ровно за секунду до того, как белое безобразное лицо оказалось прямо перед ним. Ни одно человеческое знание не смогло бы объяснить ту сверхъестественную скорость, с которой оказался способен передвигаться вампир, и в этот предсмертный миг Чонин наконец осознал, что у него никогда не было и не будет ни единого шанса против этого высшего существа.       Бан действительно все это время лишь позволял ему жить, оставляя хрупкое человеческое горло нетронутым.       Ян даже не почувствовал, как мерзлая когтистая конечность (невозможно было назвать это рукой) бесшумно подцепила его окровавленную ладонь, поскольку все его существо было парализовано и обморожено страхом. Широкие ноздри Бана жадно и ритмично расширялись, вдыхая едва уловимый для человека, но пьянящий для вампира запах соленого жидкого железа, пока он бесконечно медленно склонялся над сочной молодой плотью. Холодная слюна сорвалась с кончика его языка и скатилась по бледной поверхности ладони Чонина, оставив за собой мерзкий скользкий след, — юноша невольно вспомнил, что нечто подобное он уже чувствовал в одном из своих жутких сновидений.       — Почему же я ничего не делаю?       Голос Кристофера глухим эхом отразился в ушных раковинах Чонина, и тот почувствовал легкое головокружение, как будто Дьявол задал ему риторический вопрос и теперь вновь забрался в голову, вынуждая понять и найти ответ самому.       Причина, по которой за столько дней Кристофер не напал на него… Причина, по которой Кристофер не убивал его столько времени и даже не предпринимал явных попыток… Причина, по которой вампир не глотал его жизнь даже сейчас, сидя пред открытой свежей раной…       — Совершенно не интересно убивать животное, которое укусил ядовитый змий и которое все равно рано или поздно умрет само, мой дорогой Йохан…       Чонин вздрогнул не только от тайно любимого им сокровенного обращения, насмешливо произнесенного этим сиплым, шипящим голосом, но и от сказанных Баном слов. Ужас начал медленно сползать с юного лица, сменяясь уязвимой озадаченностью, тем самым вызывая дикое веселье на отмершем лице напротив, и прежде, чем юноша успел задать какой-либо вопрос, лес вокруг наполнился визжащими звуками высокого дьявольского смеха.       Вампир хохотал с наслаждением, не прикрывая более своего жадного рта и широко обнажая клыки. Глаза его по-прежнему сверкали голодной искрой, однако несмотря на то, что зрачки все еще затапливали радужку, напоминая тем самым солнечное затмение, в них уже было куда больше человеческого, чем можно было наблюдать минутами ранее. Какими-то немыслимыми усилиями Кристофер удерживал свою кровавую жажду в узде.       — Говоришь, что твоя семья сослала тебя на другой конец мира, чтобы спасти твою жизнь? — он сделал фальшиво сочувствующее выражение и театрально вздохнул, бережно обхватывая тонкое запястье через плотные ткани одежды Яна и обдавая испачканную ладонь мерзлым дыханием без пара. — Наивные, наивные глупцы… Они ведь, вероятно, даже не догадывались о том, что их отпрыск уже необратимо болен… Какая печаль.       — Да о чем же речь?! — Чонин инстинктивно дернул рукой в попытке освободиться из мертвенной вампирской хватки и отчаянно нахмурил брови, во все глаза глядя на посмеивающегося Бана. — Пустите!       — О, мой дорогой Йохан, — теперь Кристофер произносил эти слова с некой издевкой, упиваясь тем, какое противоречивое воздействие они оказывают на юношу. Чонин продолжал несмело трепыхаться, когда он вновь опустил лицо ближе к его ладони. — Я говорю о том, что очень-очень глубоко внутри твоего смертного тела в любой момент может начаться крошечный, восхитительный процесс разложения… Твоя кровь уже в таком юном возрасте осквернена невидимым паразитом, который рано или поздно начнет пожирать твои внутренние органы один за другим, и сперва ты этого даже не почувствуешь, а когда на твоей совершенной коже проявятся первые признаки, для тебя все окажется уже слишком поздно! А пока…       Стылая слюна снова капнула на молодую ладонь, но на этот раз прямо в рану, и смешалась с кровью, спровоцировав этим неестественным контактом противное жжение в том месте, где вязкая субстанция впиталась в человеческую плоть. Бан опустился еще ниже и демонстративно медленно провел холодным скользким языком вдоль удобно раскрытой для него раны на ладони Чонина. Тот надрывно выдохнул сквозь плотно сжатые челюсти и теперь с отвращением и ужасающим удивлением наблюдал за тем, как вампир жадно вылизывал ровный широкий разрез на его линии сердца, глотая уже слабо текущую кровь с жадными судорожными вздохами существа, которое после длительного периода засухи наконец вкусило живительную влагу.       Стоит отметить, что во время этой чужой богохульной трапезы Ян не испытывал какой-либо боли, жжение в его ране наоборот постепенно начало сходить на нет с каждым новым размашистым движением языка Кристофера. Вампир не грыз, а лишь ласкал его ладонь, если можно было выразиться подобным образом, тщательно смывая багровые разводы и пятна с бледной кожи юноши. Язык его время от времени неаккуратно бередил края разреза, вызывая неприятное тянущее ощущение, от которого Чонин брезгливо кривил лицо, но не более того.       Когда разрез на ладони Яна был очищен от крови и теперь только неприятно вздымался над поверхностью кожи, разбухший от переизбытка влаги, похабные всхлипы и причмокивания со стороны Бана наконец стихли. Он медленно поднял голову, обратив к Чонину свое сытое, довольное лицо, а тот посмотрел на него в ответ пугливо, настороженно, возмущенно и неловко одновременно, не до конца понимая, как ему сейчас нужно действовать, но прежде, чем он успел среагировать, Кристофер коротко ему усмехнулся и неожиданно упал ничком на темную землю. Руки, которые еще несколько мгновений назад были костлявыми когтистыми подобиями человеческих конечностей, теперь имели более естественный вид, но были комично скрючены. Зрачки вампира сузились до крошечного жалкого размера, хотя в лесу по-прежнему было темно, и косили набок, словно Бан увидел что-то до жути пугающее в стороне и обмер.       Чонин медленно поднялся на ноги, к своему удивлению отметив, что после последних бесовских событий еще не растерял способность ходить. Все еще держа раненую ладонь раскрытой, чтобы ненароком не спровоцировать новый приступ жгучей боли, он сделал маленький шаг к закостенелому телу на земле и несмело качнул его в плечо носком своей перепачканной туфли.       С минуту ничего не происходило. Кристофер продолжал покойно лежать, закатив глаза и не дыша, поэтому Ян снова слегка пнул его труп, на этот раз более ощутимо и решительно. Глупо подождав еще несколько секунд, он шумно выдохнул и уже собирался отступить, чтобы по-хорошему быстрее убраться отсюда, но совершенно внезапно его лодыжку сковало тяжелым холодом, и юноша издал резкий вскрик, рефлекторно ударив каблуком куда-то вниз, где лежал вампир. Оттуда незамедлительно раздался тихий хруст и глумливый смех.       — Как же, однако, скверно с твоей стороны ломать нос собственному собеседнику!       Кристофер, отпустив его ногу и скрипнув всем телом, поднялся с земли и педантично отряхнул с плеч налипшие ветви и листья, издав еще один короткий смешок от ошарашенного взгляда Чонина, который в это время стоял с плотно сжатыми перед собой кулаками и глотал холодный воздух ртом, подобно выброшенной на берег рыбе.       Это казалось очевидным, но юноша все еще не мог поверить в свою наивность и нелепость, ведь вампир над ним всего на всего насмехался, в очередной раз обводя вокруг своего когтистого пальца. Совершенно детская злость, которую Ян почувствовал накануне вечером, стоя над дядиными записями о носферату, снова поднялась из глубин его существа и отразилась на бледном измученном лице обиженной гримасой. В глаза бросилась перекошенная от его каблука переносица Бана, и Чонин поймал себя на мысли, что хотел бы сломать этот скульптурный нос еще раз, если бы вампир чувствовал хоть какую-либо боль.       Кристофер же, ничуть не смутившись, одним резким движением вправил сломанный хрящ на место с громким неприятным хрустом. На его лице все так же сверкала надменная клыкастая ухмылка.       — Абсолютное безобразие, — резюмировал он, оглядев юношу с ног до головы, и как ни в чем не бывало поднял голову вверх, чтобы посмотреть на выглянувшую из-за темных кривых ветвей луну. — Ни в коем случае нельзя возвращать тебя в дом твоего дяди в таком виде, да и к тому же твою рану все-таки нужно обработать по-человечески…       — Да прекрати же!       Чонин выплеснул свое негодование и отчаяние в этот уязвимый короткий крик, мысленно приняв для себя единственное разумное решение — больше никогда не обращаться к Бану с уважением или благоговением, формально, как перестал делать это и сам вампир.       Ян был совершенно обессилен и измотан его темными играми, выбит из сил и загнан в угол собственного любопытства и собственной порочности, а самое жуткое и жалкое было в том, что сделать с собой он по-прежнему ничего не мог, да и, признаться честно, уже не хотел…       Хотелось обратно в Хансон, под теплые родные своды дворца, или хотя бы в стены своей мастерской коморки. Смыть с себя лесную грязь, выспаться на мягкой перине и, быть может, там же обреченно умереть, чтобы больше не мучаться дурными сновидениями и болезненными, странными чувствами, которые вызывал в нем вампир с самой первой их встречи.       Он слабо опустил руки, позволив им повиснуть вдоль тела, и равнодушно опустил голову, ничего уже не желая ни от дьявольского существа напротив, ни от самой жизни. Кристофер посмотрел на него долгим нечитаемым взглядом, словно в его голове шел ужасно сложный мыслительный процесс.       Наконец он шумно втянул воздух носом, раздув грудную клетку, и снисходительно выдохнул, прикрыв веки.       — Я бы не стал убивать тебя, даже если бы ты добровольно обнажил передо мной свое горло для укуса, Йохан, — он сделал шаг назад, медленно отходя в темноту чащи. — Это чересчур тривиально. По правде сказать, мне было просто любопытно узнать, что ты будешь делать, если я «освобожу» тебя от себя, и потому на пару мгновений я намеренно инсценировал свою гибель, чтобы внушить тебе, что твоя кровь — действительно ядовитая отрава для моего тела… Это была идеальная возможность бежать и спасаться, но ты выбрал остаться рядом с моим хладным трупом и, Боже правый, даже проверить, жив ли я! — Бан замер, глядя на Чонина из сумрака тяжелым взглядом, и на этот раз на его лице не было даже намека на усмешку. — Мне никогда еще не доводилось встречать более жалкую жертву, чем ты.       Каждое слово Кристофера втаптывало униженное сердце юноши все глубже в костяные оковы его сдавленной грудной клетки.       «Просто любопытно» …       «Жалкая жертва» …       Чонин, собственно, все это знал и прекрасно понимал, но легче ему от этого не становилось. Он наоборот чувствовал себя ничтожеством, которое оказалось не способным разумно хранить подаренную ему жизнь и которое в то же время было слишком отчаянным, чтобы привлечь к себе смерть.       Вампир же богохульствовал, упоминая имя Господа, не трогал тело Яна, зато мучительно медленно обгладывал его душу, не оставляя практически ничего от прошлого Чонина, который до приезда в Румынию любил наблюдать за цветением вишни на Родине, тихо разговаривать с покорным в его руках мрамором и в одиночестве тайком петь о тоскующей над бескрайним холодным морем чайке.       — Идем же, — Кристофер протянул к нему белую сухую ладонь из сумрака, в котором стоял, и снисходительно кивнул головой. — Тебе все равно не выбраться из этой части леса самому.

***

      Чонин ступал за ним слепо и молча, подобно человеку, которого ведут на плаху. Чаща вокруг уже не казалась такой жуткой, как прежде, — теперь она была лишь пустым и сырым пространством, где хотелось остаться и потеряться навек.       Кристофер шел впереди, время от времени бросая короткий взгляд через плечо, чтобы убедиться в том, что юноша покорно бредет за ним, не сбиваясь с тропы и не отставая ни на шаг.       В его прошлых словах не было ни капли снобизма или лукавства. То, что он сказал Чонину о жалости, было частью его истинной сущности. Такое можно было часто наблюдать у хищников в дикой природе, не говоря уже о людях, намеренно совершающих убийство или даже череду убийств.       Если предполагаемая жертва боится, сопротивляется, отчаянно ищет спасения, тем самым дразня инстинкты своего потенциального убийцы, она закономерно вызывает в нем извращенный интерес, животное желание обязательно отнять то, что ей так дорого в предсмертный миг — жизнь.       Однако же если жертва выходит из своей «роли» в глазах хищника, пытается приблизиться к его мотивам и даже предпринимает попытки образумить злодея словами, это выбивает его из колеи, сбивает с толку и заставляет на одно ошибочное мгновение остановиться, чем самым давая жертве драгоценную возможность сбежать. В таком случае желание убийцы остается неудовлетворенным, он злится еще сильнее и следующее свое убийство совершает с куда большей жестокостью, чем совершал все предыдущие.       Выжившие жертвы остаются на гнилом сердце хищника позорной дырой, в которую более никогда не хочется заглядывать, чтобы не сталкиваться с этим моментом слабости и малодушия снова лицом к лицу.       До встречи с Чонином на стылом сердце Кристофера таких дыр не было.       Чонин был воистину исключительным и любопытным экземпляром. Он определенно не являлся примером первого вида жертвы, но и ко второму виду Бан едва ли мог его отнести. Он не сопротивлялся и не впадал в истерику даже перед омерзительным клыкастым ликом смерти, не умолял о свободе и пощаде и уж тем более не пытался вести со своим мучителем философские беседы о необходимости отнимать чужие жизни, наоборот — юноша по доброй воле покорно тянулся и шел к своей гибели, сам того не осознавая, будучи при этом совершенно скупым, живым, но уже изначально несвежим мясом. Как если бы раненый и избитый калека пришел на порог какого-нибудь благородного дома и попросил смерти от рук палача или хотя бы от зубов придворных псов, или если бы прокаженная овца сама вышла с пастбища и ушла в лес, чтобы ее загрызли волки. Такое убийство было бы ничем иным как снисхождением и жалкой милостью.       Кристофер эти качества ненавидел еще при жизни, когда был юн и нередко становился вынужденным свидетелем того, как их с братом и сестрой няни хладнокровно топили новорожденных котят, при этом жалостливо приговаривая себе под нос, мол, «бедняжки все равно и дня за забором не протянут». Кристофер ненавидел еще не умершие в нем детские воспоминания, в которых собственный отец своими же руками порол его розгами за каждый, по его словам, «бесполезно спасенный комок проказы». Старший из детей семейства Бан с малых лет был неблагоразумно ранимым и сердобольным ко всем, кто был слабее его и кому он был в силах помочь. Любовь к приезжей южной красавице Фелиции навсегда отрезала от него эти чувства, потому что его молодая невеста буквально выгрызла их из его сердца своими очаровательными широкими клыками.       Возможно, Кристоферу стоило чаще благодарить ее за это даже после ее смерти, а не проклинать бесконечно гнусными словами. Как бы то ни было, он ведь действительно когда-то любил ее своим еще человеческим сердцем.       Разумеется, в ту августовскую ночь, когда Бан впервые учуял биение молодого сердца Чонина среди ночного леса, он сперва наперво решил, что наконец-то спустя долгое время вкусит чистую, благородную кровь какого-нибудь юного лорда, сбежавшего из родового имения из-под родительского надзора, но уже мгновениями позже стало очевидно, что все будет совершенно не так.       Предполагаемый молодой лорд оказался всего лишь родственником городского ученого-самоучки, да и кровь его была мутной и местами даже странно водянистой. Сейчас Кристофер до сих пор чувствовал ее сладко-горький привкус на корне своего языка, или же это было всего-навсего ощущение досады и тихого гневного негодования. Вампир уже достаточно давно не испытывал таких по-человечески сложных чувств, чтобы дать теперь им точное определение.       Когда они с Чонином наконец вышли из чащи на более открытую местность, откуда можно было видеть шпили Северного поместья, юноша неловко оступился и замер, привлекая к себе внимание Бана. Тот обернулся и вопросительно поднял бровь, лицо его было сухо и безразлично.       — В лесу остались нож и револьвер, — разбито просипел Ян одними губами, глядя себе под ноги. — И дядя не знает, что я уходил из дома. Утром он поднимет весь город на уши, если меня не окажется в спальне…       — Нет нужды беспокоиться, — Кристофер невозмутимо отвернул голову и бесшумно двинулся дальше в сторону своего имения, юноша несмело последовал за ним. — Оружие я верну, мне все равно придется снова идти через лес, поскольку этой ночью ты прервал мою охоту. А на рассвете проведу тебя обратно к особняку старика Иона. Сам ты по тому веревочному лазу все равно не заберешься на крышу, с раненой-то рукой.       Бан коротко и даже самодовольно ухмыльнулся, не оборачиваясь к совершенно поникшему Чонину, и наконец вывел его на главную аллею при дворе поместья. Высокие многочисленные окна особняка смотрели на юношу сверху вниз черными голодными глазницами, какими на него в лесу таращился озверевший от жажды Кристофер.       Оказавшись внутри, вампир первым делом пару раз звонко хлопнул в ладоши, словно подал какой-то только ему понятный сигнал, затем резко щелкнул хрустящими пальцами в сторону Чонина и молча указал ему на то самое кресло при камине, в котором юноша всегда проводил время, когда гостил здесь. Тот покорно залез на мягкое сиденье с ногами и поджал подрагивающие колени к подбородку, рассеянно наблюдая за Баном, пока тот по-хозяйски суетился по залу. Неожиданно сбоку от Чонина возникло какое-то движение, и он, повернув голову, испуганно вздрогнул, напоровшись на два угольно-черных человеческих глаза.       На него забито смотрел мужчина лет тридцати пяти с золотой круглой серьгой в правом ухе, чернявый и всклокоченный, пригибающийся в постоянном поклоне и облаченный в какие-то цветастые лохмотья. В руках у него был небольшой медный поднос с двумя бокалами багрово-красного вина, чан с чистой водой и сухие тряпки.       — Это Мирча, не бойся. Он цыган, прислуживает мне время от времени, — Кристофер отвернулся от окон и кивнул беспомощно воззрившемуся на него Чонину. — Предупреждая твой вопрос, скажу, что кровь у этого народца грязная и часто прокаженная, так что не стоит беспокоиться, его жизнь в безопасности. По крайней мере, от меня… — Бан криво ухмыльнулся и опустился в свое кресло напротив, небрежно подняв один из бокалов с подноса и взболтнув темную жидкость в нем. — Я всего-навсего лишил его языка, чтобы не болтал лишнего в общине.       Мирча после этих слов издал сдавленное нечленораздельное мычание и сгорбился, а Чонин посмотрел на него тревожно, но без жалости — ни для кого никогда не было секретом, насколько чудовищно господа могут обращаться со своей прислугой, поэтому лишение языка считалось едва ли не наиболее великодушным наказанием.       Кристофер сделал маленький глоток из своего бокала, пристально изучая бледное слабое лицо юноши, а затем снова кивнул.       — Дай ему свою ладонь, он омоет рану водой.       Цыган поднял на Яна отчего-то виноватые глаза и кротким жестом протянул к нему поднос. Бросив для проверки еще один взгляд на вампира, юноша осторожно переставил второй бокал с вином на низкий резной столик возле кресла и нерешительно вытянул левую руку ладонью вверх. Разрез неприятно чернел в полумраке залы.       Кристофер терпеливо ждал, пока Мирча подрагивающими руками отирал ладонь Чонина влажной тряпкой, тихо пошмыгивая и время от времени бросая опасливые косые взгляды на своего господина. Чонин же все это время тупо и пусто смотрел на свою рану, слегка пощипывающую от проникновения воды в мягкие ткани.       Наконец цыган закончил свое дело, неловко выпрямился и отошел на шаг от кресел господ, забрав поднос и оставив на полу две бутылки того же вина, которые, очевидно, принес с собой ранее за пазухой. Бан коротко дернул бровью в сторону пустого камина и цокнул языком, отдав немой приказ. Мирча тут же завозился над лежащими рядом поленьями и уже через пару минут, когда зала мягко озарилась теплом и светом, в который раз сложился в поклоне и поспешно удалился, оставляя господ наедине.       — Чем ты ему платишь? — тихо проговорил Чонин, глубоко вдыхая согревающийся воздух и расслабленно прикрывая веки. Бан вздернул брови и усмехнулся.       — Золотом, разумеется. Что еще нужно цыгану?       Чонин с пониманием кивнул, склонив голову ближе к плечу. Раненая рука его по-прежнему свисала плетью с подлокотника кресла, зияя промытым, но все таким же темным разрезом. Кристофер наклонился чуть вперед и, воспользовавшись рассеянностью юноши, вылил остатки своего вина прямо на открытую рану, едва сдержав смешок, когда Чонин от этого действия взвился от жгучей боли и выбил хрупкий хрусталь из чужой руки.       — В чем дело? Я всего лишь вампир, а не врач, и медицинского спирта у меня, к сожалению, не припасено, — Бан все же позволил себе сдержанно отсмеяться, с тихим восхищением глядя в озлобленные глаза юноши.       Всего лишь вампир…       — Тогда как ты можешь судить о здравии моей крови? — Чонин тихо огрызнулся, сжимая и разжимая ладонь, чтобы ослабить жжение от спирта в вине. — Откуда ты взял этот бред? Я уже по горло сыт твоими дьявольскими играми, больше никогда в жизни не поверю ни единому твоему слову. Останови уже этот кошмар!       — Кошмар?       Голос Кристофера в мгновение охладел, и он со свойственной хищнику неторопливостью поднялся из кресла, так же медленно опускаясь перед Чонином. Тот невольно напрягся, вспомнив одно из своих дурных сновидений, но теперь ему отчего-то казалось, что тогда все происходило наяву, как происходит и в этот миг.       Кристофер между тем склонил голову к его колену и мрачно, с неприкрытой издевкой проговорил:       — Разве не ты сам запер себя в оковы этого кошмара? Не буду лукавить, меня позабавило то, с каким преисполненным достоинства и смятения лицом ты явился на вторую встречу после моего письма к тебе, но ты правда винишь меня в том, что после этого канул в бездну по доброй воле? Устал от моих игр? Так слушай же то, чего, очевидно, так жаждала твоя наивная и до сих пор презренно детская душонка, — он облизал сухие, все еще опухшие и обагровевшие от сцеженной ранее крови губы и скривил рот. — Ты для меня не более чем способ развлечься в этом смрадном, полуживом городе, полном боязливых, малодушных, смертных идиотов, которые верят в то, что чеснок оберегает их от так называемых носферату. Ты чужой в этом месте для всех, даже для собственного дядюшки, даже для жизни и смерти — ты пропущенная погрешность в пищевой цепи. А что же касается того, как я мог судить о здравии твоей крови? Мне не нужно быть доктором медицинских наук, чтобы почувствовать своими оголенными нечеловеческими рецепторами крошечный дефект в твоей крови, который пока настолько ничтожен, что его способен распознать только тот, кто сам перешагнул грань между жизнью и смертью и остался посередине…       Бан невесомо коснулся какой-то импровизированной отправной точки на колене Чонина и плавно повел кистью вверх, по чужому бедру, тазу, животу, и наконец бледный палец уперся в центр груди затихшего и вжавшегося в спинку кресла Яна. Белый глаз неестественно смотрел прямо на него, в то время как черный был все еще устремлен к молодому сердцу под его пальцем.       — Знаешь, в чем наше с тобой отличие? — вампир поднял руку чуть выше, но тут же сдержанно отпрянул, почувствовав под чужой рубахой серебряный крест. Глаза его встали ровно и теперь нечитаемо смотрели в дрожащее лицо Чонина. — Мы одинаково не нужны ни жизни, ни смерти, Йохан, только от меня первой отказалась смерть, а от тебя — жизнь. Сходство наше лишь в том, что нас обоих тянет к запретному, но, увы, безжизненному плоду…       Не сдержавшись, он схватил Яна за руку и прижался к бледному запястью носом и губами, замерев в этой благоговейной жадной позе и тихо слушая через тонкие вены неровное биение молодого сердца, которое принадлежало ему одному, и Бан знал это, как никто другой.       — Холодно. Отпусти… — хрипло выдавил Чонин, содрогнувшись от обжигающего его кожу холода, похожего на то азартно-неприятное чувство, когда в детстве на спор держишь в ладони комок снега. — Отпусти меня, мне больно.       — Ты хочешь, чтобы я отпустил тебя, когда ты в несчетный раз пришёл ко мне сам? — Кристофер благосклонно выпустил его запястье, но не отстранился. — Ты думаешь, я не чувствую, как ты смотришь? Как следишь за каждым моим движением, за каждым словом, будто ищешь в них то, что тебе уже давно не даёт покоя? То, чего ты не смог найти в своем утраченном друге Хёнджине. Ты думаешь, я не слышу, как твое сердце отзывается на мой голос?       Кристофер говорил с ним все так же напряженно, нехарактерно эмоционально, и голос его был болезненно натянут вверх. Чонин поднял на него глаза, в которых больше не было злости — лишь боль и беспомощность с долей смущения, которое волнительно обожгло его живот изнутри.       — Если бы я был простым смертным мужчиной, — в до безумия отчаянных и отчаянно безумных глазах вампира на долю секунды промелькнуло нечто странно живое, — я бы без особого труда соблазнил тебя, продолжи ты заглядывать мне в рот с таким же рвением и с такой же любопытной страстью. О, как очаровательно я развратил бы твое созревшее, но нетронутое тело… Научил бы твои совершенные талантливые руки укрощать не только равнодушный мрамор, показал бы, в какие прелестные звуки может превращаться твой голос, но все, что я могу, это сдержанно и позорно сидеть здесь у твоих ног, застряв между жизнью и смертью и не имея возможности назвать тебя ни своей жертвой, ни своим любовником.       Бан резко отстранился и отошел, замерев недалеко от камина и крепко сцепив руки за спиной в сдерживающий замок. От внимания Чонина, вздрогнувшего от этого действия и новой волны кипучего стыдливого жара, не укрылось, что ногти вампира снова опасно заострились.       — Ты часто напоминаешь мне о том, что я почти забыл, — практически неразборчиво пробормотал Кристофер, косо глядя на Яна через плечо. — О том, каким было тепло. Каким был страх. Каким было чувство, когда кто-то смотрит на тебя, не потому что боится или желает, а потому что хочет понять. Ты смотришь так, как когда-то смотрела она, как когда-то смотрел я сам, и это — худшее из наказаний, Йохан. Ты стал для меня зеркалом того, что я потерял, а я, — он усмехнулся почти по-человечески и встал лицом к не смеющему дышать от этих слов Чонину, — я всегда был жаден до своих страданий.       Он на мгновение отвернулся, чтобы взять со столика нетронутый бокал с вином, и протянул его Яну, насильно толкая к полуоткрытым губам. Юноша принял наполненную чашу, но несмело заглянул в багровую жидкость, на дне которой ему мерещились вязкие кровавые сгустки.       — Ступай и пей, — вампир проскрежетал осипшим голосом, словно горло его было невыносимо высушено, — заодно согреешься и расслабишься. Как-никак на часах уже давно за полночь, и тебе следует спать. Мирча наверняка уже давно приготовил для тебя одну из опочивален на втором этаже…       С этими словами он стремительно направился к выходу из залы, ссутулив плечи и издавая странные булькающие звуки, словно его тошнило и он начинал задыхаться от собственной подступающей к горлу рвоты.       Услышав громкий лязг захлопнувшейся входной двери, Чонин медленно поднялся из кресла, прихватил со столика оставленные сухие тряпки, наспех перевязал ими левую ладонь и прошел на свинцовых ногах вверх по широкой лестнице, поспешно минуя портрет покойной Фелиции, чтобы не встречаться взглядом с ее написанными мертвыми глазами.       Практически из-за первой же двери на втором этаже тянуло теплом и оранжевым светом от разожженного камина. Чонин заглянул внутрь комнаты и снова невольно вздрогнул, заметив у огня сидящего темным сгорбленным силуэтом цыгана, который при появлении младшего господина немедленно встрепенулся и услужливо склонился, указывая на большую, но не самую гостеприимную кровать с балдахином. Простыни на ней были то ли влажными, то ли слишком холодными, поэтому Ян судорожно сжался, стараясь не двигаться лишний раз, чтобы сохранить побольше тепла в своем угасающем теле.              Он даже не заметил, как выпил отданное Кристофером вино практически залпом, но теперь его неприятно мутило, поэтому опустошенный бокал едва ли не выпал из его ослабевших рук на холодный пол. Мирча, пока еще не покинувший опочивальню, поспешно перехватил чашу и снова поклонился, задержав долгий взгляд на Чонине, как будто пытался, но, к сожалению, не мог сказать того, чего хотел. Юноша посмотрел на него в ответ и, коротко вздохнув, медленно потянулся к затерявшейся на шее тесьме. Черные глаза цыгана вспыхнули из-под клочковатых волос, когда Чонин снял с себя серебряный крест и протянул его мужчине.       — Не продавай, — умоляюще прошептал он дрожащими губами и сунул распятие в такие же подрагивающие ладони цыгана. — Оставь себе. Тебе защита Господа куда нужнее…       Мирча охотно принял подарок и тут же повесил его на шею, укромно спрятав в разноцветных складках своих одежд. Он вскинул на молодого господина влажные глаза, вновь промычал что-то неразборчивое, что Чонин воспринял как благодарность, и несколько раз поклонился до земли, медленно пятясь назад к двери и продолжая благодарно поскуливать и хрипеть.       Чонин, наконец оставшись один, продолжал недвижимо лежать на безжизненной и сырой постели, чувствуя, как сердце его бешено бьётся под все ещё пульсирующим ожогом вина и под последними словами Кристофера, в которых, он знал, было больше правды, чем в любой молитве, потому как сказаны они были в отчаянном безумном состоянии, контролировать которое вампир был практически не в силах.              До рассвета Ян еще долго мучился бессонницей и легким головокружением, не зная, чем именно оно было вызвано — алкоголем или окончательным помутнением рассудка.

***

      Когда первые серые лучи солнца прорезались сквозь щели штор, откуда-то с первого этажа имения раздался приглушенный грохот, перемешанный с глухим рычанием и чем-то, похожим на звук рвущейся ткани. Чонин тревожно вздрогнул, вынырнув из короткого беспокойного сна, и покосился на запертую дверь. К тому моменту за пределами спальни уже все стихло, поэтому юноша бесшумно соскользнул с кровати и так же тихо выглянул в коридор.       С лестницы сильно разило чем-то металлическим, чего Ян никогда не чувствовал ранее в таком количестве. Врожденное любопытство опасно толкнуло его дальше, вынуждая узнать источник этого странного запаха, однако, как-то только юноша вышел к широким ступеням, он тут же плотно прижал руки ко рту и издал судорожный обреченный стон сквозь плотно сжатые губы.       Весь первый этаж был обезображен густым, жирным, непрерывным и широким следом крови, ведущим от входных дверей до самой лестницы и уходящим обратно вниз, в другую залу. Портрет Фелиции на стене был растерзан и изуродован, особенно в области ее прелестного лица, но на это Чонин лишь облегченно и коротко выдохнул, не сдержав мысли о том, что теперь он больше не будет натыкаться на ее черный водянистый взгляд с холста.       Юноша снова перевел пораженный взгляд на следы кровавой жатвы, которую вампир принес за собой с охоты в свое логово, и тяжело сглотнул.       Когда желание убийцы остается неудовлетворенным, он злится еще сильнее и следующее свое убийство совершает с куда большей жестокостью, чем совершал все предыдущие…       Несколько странных следов, не похожих по форме на человеческую стопу или ладонь, вели дальше на пару ступеней вверх по лестнице, но там же обрывались, как будто что-то остановило монстра, и он был вынужден отступить.       Прошедшей ночью жизнь Чонина висела на крошечном волоске от смерти далеко не один раз.