Изя бунтует

Шестнадцать лет — возраст пиздеца. Особенно если твой отец — буквально Бог, мать вечно ходит с просветлённым лицом, а все соседи-провидцы только и ждут, когда ты начнёшь воду в вино превращать. Но Иисусу, или просто Исе, как он просил себя называть, было похуй на ожидания. У него был свой план на субботу: забить на уроки Торы, свалить куда подальше с друзьями и maybe попробовать то вино, которое не надо создавать чудом. Но тут влёп его названный отец, Иосиф. Мужик в поте лица таскал брёвна, весь в стружке, и вечно пах лаком и благочестием. — Сын! — рявкнул он с порога. — Осла покормить не забудь! Он с утра ржёт, все соседи жалуются! Иса, который как раз натягивал самую потрёпанную тунику (бунт-лук), скривился. — Осла?! Серьёзно?! — он закатил глаза так, что, казалось, увидел собственный затылок. — Иисус, иди покорми осла… Я тебе что, раб на побегушках? Я вчера пять столов скамейками сделал! — Не пререкайся, — устало сказал Иосиф. — Просто сделай, что сказано. И тут в Исе что-то щёлкнуло. Года накопленного раздражения — на завтраки манной небесной, на вечные намёки про «великую цель», на этот вечный, блять, осел — вырвалось наружу. Он ткнул пальцем в Иосифа, голос задрожал от натужной подростковой драмЫ: — ТЫ НЕ МОЙ НАСТОЯЩИЙ ОТЕЦ! ПОНЯЛ?! ТЫ МНЕ НЕ УКАЗЫВАЙ! Я ВСЕ ЗНАЮ! Я СЫН БОГА, МАТЬ ВАШУ! Он орал так, что на улице смолкли даже торговцы рыбой. Иосиф побледнел. Мария в другом углу дома вздохнула и прикрыла лицо ладонью: «Опять…» Иса стоял, тяжело дыша, чувствуя дикую смесь стыда и торжества. Наконец-то! Он это сказал! Он, блять, восстал! И в этот самый момент земля немного трясется. Не сильно, так, стаканы на полке позвякили. Иосиф схватился за дверной косяк. Иса почувствовал, как у него подкосились ноги — не от страха, а от предчувствия полнейшей жопы. И с неба, гулко, так, будто кто-то говорил в гигантскую бочку, раздался ГОЛОС. Тот Самый. Всем знакомый. Папин: «ДЕЛАЙ ТО, ЧТО ТЕБЕ ОТЧИМ ВЕЛИТ, МАЛЕНЬКИЙ УБЛЮДОК. А ТО ХЛЕБА И РЫБЫ ЛИШУ. НАВСЕГДА». Тишина. Дрожь земли прекратилась. На улице возобновился рыночный гвалт, как ни в чём не бывало. Иса стоял, красный как гранат. Иосиф осторожно кашлянул в кулак, пытаясь скрыть дрожание губ (и торжество в глазах). Он просто кивнул в сторону двора, где мирно жевал какой-то сорняк тот самый, блять, осел. — Иди, сынок, — мягко сказал Иосиф. — А то папа… то есть, Отец… рассердится. Иса, сгорая от унижения, плюнул, развернулся и поплёлся к хлеву. По дороге он пнул камень, который, конечно же, разбился ровно на пять идеальных хлебных лепёшек. Он посмотрел на них с ненавистью. — Ну вот, опять… — пробормотал он. — Сука, даже бунтовать нормально не дают. А из-за угла уже неслась ватага его друзей — Пётр, Фома и Иуда (который вечно одалживал деньги и не отдавал). — Ис, ты где там?! Мы уж думали, ты… Они увидели его мрачное лицо и груду хлебов у ног. — Опа, — сказал Фома. — Опять с родителями ругался? — Заткнись, — буркнул Иисус, отпихивая хлеба ногой. — Щас осла покормлю, и мы свалим. Только чтоб никто не видел. И ни слова про хлеба. Ни-ко-му. — А вино будет? — оживился Иуда. — Будет, — мрачно пообещал Иисус, глядя на небо с немым вызовом. — Сегодня будет такое вино, что вы все обделаетесь. Чисто назло. Он шёл к ослу, уже планируя, как «случайно» превратит воду в цистерне у римлян не в вино, а в самое кислое, вонючее виноградное пойло во всей Галилее. Подростковый бунт должен продолжаться. Даже если Сам Отец зовёт тебя ублюдком с небес. Особенно тогда.