Во славу тебе

Пятнадцатилетняя Агнесса Розвуд лежала на холодном металлическом столе, её тело покрывали стерильные простыни, оставляя открытым только низ живота. Воздух пах антисептиком и страхом. За стеклом операционной метались её родители — бледные, испуганные, умолявшие о помощи. Ирина Львовна, заведующая отделением 13-й Клинической, с холодным спокойствием наблюдала за происходящим. В тот день пробки парализовали город. «Скорая» с девочкой, истекающей кровью после неумелой попытки самокастрации, не смогла бы доехать до профильной больницы. 13-я Клиническая была ближе всего. Родители, не подозревавшие о специфике заведения, умоляли помочь. Ирина, чьи пациенты обычно боролись с демоническими сущностями, а не с последствиями подросткового бунта, колебалось секунду. Но профессиональный долг и и какая-то жалость были неумолимы: отказать в экстренной помощи она не могла. Агнесса даже под наркозом казалась хрупкой фарфоровой куклой. Её кожа была мертвенно-бледной, почти фарфоровой — признак частичного альбинизма. Но в отличие от типичных альбиносов, её глаза были не красными, а странного, тревожащего лавандового оттенка. Иеще одна странность волосы были не белыми как у альбиносов, а каштановые волнистые которые растрепались на подушке. Казалось, одно неверное движение — и на этой коже останутся синяки-отпечатки. Но под хрупкой оболочкой скрывалась фигура, полная противоречий: узкая талия, округлые бёдра, форма «груша» — что-то первозданно-женственное, от чего она сама так отчаянно пыталась избавиться. Ирина Львовна начала операцию. Нужно было остановить кровотечение, оценить повреждения. Один яичник был разрушен практически полностью — его удалили. Но когда хирург углубилась в работу, что-то пошло не так. Наркоз должен был погружать в пустоту, но для Агнессы он стал ключом, открывшим темницу. Её психика, и без того надломленная предательством девушки, публичным отрицанием их любви, жестокими словами «ты больная, у меня есть парень», — не выдержала химического насилия. Подсознание вырвалось на свободу. Девочка заговорила. Тихо, настойчиво, на грани бреда. Она говорила о детском доме, о темноте, которая шептала ей колыбельные, о чувстве, что она не принадлежит этому миру. Её голос нарастал, переходя в бормотание на непонятном, гортанном языке. Мониторы забеспокоились, скачок мозговой активности был аномальным. Анестезиолог встревожился: «Ирина Львовна, психика не выдерживает! Выводим?» «Вывести из наркоза — она умрёт от кровопотери и начинающегося сепсиса, — холодно констатировала Ирина, но её взгляд стал пристальным, анализирующим. — Отменяем общий наркоз. Даём мощнейшее обезболивающее центрального действия. И держите её. Крепко». Агнессу вырвало из пучины беспамятства в ад сознательной боли. Её тело напряглось, пытаясь сжаться, но крепкие руки ассистентов прижали её к столу. Глаза открылись. Лавандовые раньше, теперь они казались жидким аметистом, наполненным такой древней, нечеловеческой болью и яростью, что хирургическая бригада замерла. Ирина не отводила взгляда. Она видела — не только физическую рану. Она видела, как аура вокруг девочки сгущалась, темнела, приобретая бархатисто-багровый оттенок. В воздухе запахло миндалём и гарью — знакомый для Ирины запах инфернального. «Продолжаем, — приказала Ирина, и её голос прозвучал как хлыст. — Быстро». Ирина работала быстро и чисто, удаляя второй, воспалённый яичник. В этот момент Агнесса закричала. Но это был не крик боли от скальпеля. Это был звук разрывающейся плоти души. Ирина, склонившаяся над операционным полем, почувствовала резкий, почти физический толчок в энергетическом поле. Она оторвала взгляд от раны и посмотрела на тело девушки. Ничего не изменилось визуально. Но… хирург с многолетним опытом почувствовала. Под простынями, в области копчика, пространство будто искривилось, стало плотнее, тяжелее. Один из молодых ассистентов, парень с повышенной чувствительностью к подобным явлениям, побледнел как полотно и отшатнулся. «Ирина Львовна… У неё… хвост?» — прошептал он, смотря в пустое место у ног девочки. Ирина резко кивнула, запрещая говорить. Она знала. Она ощущала это всеми фибрами своей ведьмовской сущности: невидимый, но ощутимый двойной дьявольский хвост, гибкий и сильный, материализовался из энергии отчаяния и пробуждающейся природы. Это был знак. Не инкуба, питающегося женщинами. И не суккуба, соблазняющего мужчин. Это была метка иной, более редкой и опасной сущности. И её покровительница… В воздухе, едва уловимо, прозвучал смешок — женский, насмешливый, полный власти. Ирина узнала его. Это был отголосок энергии той, кого боятся даже в Преисподней. Лилит. «Зашиваем, — сказала Ирина, и в её голосе впервые за долгие годы прозвучала не просто холодная решимость, а жгучий, почти научный интерес. — История только начинается».