Insomnia

«За маской безразличия скрываются бездонные страдания, а за очевидной черствостью — отчаяние»

Джон Боулби

Как и обещал, Цинсюань вернулся в университет. И, может, он повзрослел или стал усидчивей, но учеба на психологическом факультете перестала казаться ему чем-то невероятно скучным, и теперь он находил в этом нечто увлекательное. Обычно он легко отвлекался, работая над чем-то рутинным. Для него всё постепенно налаживалось. И, хотя друзей он пока особо не успел завести, у него как-то завязались отношения с Мин И, и это вносило какое-то разнообразие в его дни. Тот не задавал лишних вопросов и зачастую просто слушал длинные рассказы, лишь изредка что-то уточняя. Цинсюань, конечно, думал о том, что, возможно, слишком навязывается со своим общением, но было не похоже, чтобы Мин И как-то сопротивлялся. Да и вдобавок он охотно соглашался почти на все его авантюры. Когда-то Цинсюань слышал, что нет хуже пациента, чем сам врач. Но теперь он был уверен, что нет пациента хуже, чем его брат. Ему много раз жаловались на то, что Ши Уду от недовольства гоняет медицинский персонал. И как-то раз ему даже пришлось извиняться перед медсестрой, чью работу в немягкой форме раскритиковал его брат. С Ши Уду всё было сложно и каждый визит в больницу давался Цинсюаню с трудом. Врачи говорили о долгой реабилитации и Цинсюань видел, как тяжело его брату даются даже самые простые вещи. Хотя с Ши Уду отношения были немного напряженными, Цинсюань продолжал его навещать, пусть тот и показывал всем видом, что ему это не нужно. Один раз он попытался поговорить с братом о том, что произошло той ночью, и объясниться, но Ши Уду прервал его на полуслове, даже не дав договорить. По-видимому, он не хотел ничего слышать, и отчасти Цинсюань понимал его, ему самому так было легче, и всё же это его напрягало. О Хэ Сюане он тоже решил пока не спрашивать. Всё и так было тяжело, и усложнять ещё сильнее ему не хотелось. Цинсюань вообще ещё не знал, должен ли поговорить с братом на эту тему. Он не мог забыть и не мог поговорить. Это ему мучило. Его, конечно, интересовал самый базовый вопрос — как для Ши Уду ощущалось происходящее. Чувствовал ли он что-то или, может, помнил, что ему говорили? Существовало столько исследований и предположений о подобных состояниях, что Цинсюаню было и самому интересно. Но Ши Уду сказал, что ничего не чувствовал. Это был просто сон, всё это время ему снился долгий кошмар и ничего больше. О чём он, конечно, не сказал, а Цинсюань решил не настаивать. Спустя время Ши Уду разрешают вернуться домой, и Цинсюаню приходится пережить не один спор с Лин Вэнь, считающей, что лучше ему оставаться в больнице. Мнение самого Ши Уду в этой ситуации решили не учитывать. В конечном итоге Лин Вэнь провела ему длинную лекцию относительно всего необходимого и заставила едва ли не пообещать, что он сможет самостоятельно обо всем позаботиться и с Ши Уду не случится ничего непредвиденного. Вместе с возвращением Ши Уду у Цинсюаня появилась проблема в лице того, что он не знал, что делать с кошкой. И он не придумал ничего лучше, чем постараться не выпускать её из своей комнаты, пока он не придумает выход из ситуации. Но не прошло и нескольких часов, как та выбежала сначала в коридор, а оттуда забежала в комнату Ши Уду. — Она была голодная, я привёл её домой. — Сказал Цинсюань, беря животное на руки. — Можно она останется у нас, пока я не найду ей хозяев? Ты даже видеть её не будешь, обещаю. Ши Уду перевел взгляд на белую кошку, сидящую на руках младшего и чуть вскинул брови. — Придумал имя? — Шуй. — Как вода? — Уточняет Ши Уду и Цинсюань согласно кивает. — Странный выбор. Кошка спрыгивает с рук Цинсюаня, обходит кровать и запрыгивает на противоположный край. Она подходит осторожно к Ши Уду, чуть наклоняет голову, и Цинсюань, пользуясь моментом, снова её ловит. Ши Уду тихо хмыкает и, окинув животное ещё раз внимательным взглядом, наконец заключает. — Можешь оставить, если хочешь. Но ухаживать за ней будешь сам. Для Цинсюаня всё происходящее оказалось тяжелее, чем он предполагал изначально. Несколько раз в неделю Ши Уду нужно было ездить в больницу на физиотерапию, всё остальное время он был дома, а для Цинсюаня это значило, что он сам должен быть почти всё время дома. И хотя пар у него было не слишком много, это доставляло свои проблемы, но тяжелее всего было то, что произошедшее сильно повлияло на Ши Уду. С ним и так порой было тяжело общаться, а сейчас стало и вовсе невыносимо. Цинсюань старался быть понимающим, но его брат уже переходил все границы. Он не хотел абсолютно никого видеть, любое его действие воспринимал в штыки и вёл себя излишне раздражительно. И хотя Цинсюань понимал, что Ши Уду не хотел его обидеть, но такое отношение всё равно задевало его. Для Ши Уду все дни протекали как один. Он терялся в сутках и порой не знал, сколько времени уже прошло. Его съедало противное чувство беспомощности, но он, кажется, забывал, что это, потому что оно становилось его постоянным состоянием. Каждый день ему было просто плохо, и, может быть, он забыл просто, как это, когда ничего не болит. Он столько раз видел, как люди проходят через подобное. И то, что раньше казалось нормальным, для него самого оказалось практически непосильным. Он чувствовал себя заложником собственного тела. Его раздражало целыми сутками лежать в постели. Часто он вставал и просто падал обратно на кровать, не сделав и пары шагов. Он не мог толком читать или смотреть что-то. Информация будто распылялась, и очень быстро начинала болеть голова. Он просто существовал, пребывая в моменте, и от скуки прокручивал в голове воспоминания, от которых ему становилось только хуже. Он не хотел находиться в больнице. От её стен ему было до тошноты противно, и всё в этом месте удручало его. Прошло несколько дней с того момента, как он очнулся, и ему пришел приказ об увольнении. Честно, Ши Уду не был удивлён. Знал, что так будет, но времени принять это у него не было. Он почувствовал примерно ничего. Пустоту. И одновременно какое-то отчаяние. Учёба давалась ему тяжело, но он потратил на неё столько времени и сил. Да, работа зачастую его раздражала, но в ней было нечто цепляющее. Ему до невероятного нравился тот факт, что чужая жизнь и судьба зависят от него. Может, это лицемерно и слишком тщеславно, но для него это было так. И ещё ему нравилось, что то, что он делал, вызывало благодарность и признание. Будто он не просто работал, а делал что-то хорошее и заслуживающее этого. Но сейчас ему просто было жалко всех сил, потраченных на учёбу и карьеру. Столько нервов, бессонных ночей, и всё, чтобы вернуться к самому началу. Теперь он не знал, чем заниматься. Он также не хотел находиться дома, потому что там был его брат. У Цинсюаня, по-видимому, всё было в порядке. И Ши Уду, конечно, это радовало настолько, насколько он вообще мог радоваться в такой ситуации. Тот вёл себя с ним слишком обходительно. Цинсюань постоянно пытался что-то сделать, как-то помочь, проявить внимание. Спрашивал, как он себя чувствует. Нужно ли ему что-то. Всё ли в порядке. Иногда он о чём-то рассказывал, и, если честно, чужие слова просто путались у Ши Уду в голове. По ощущениям, он ничего не хотел. И одновременно с этим его всё злило. Он понимал, что Цинсюань не виноват в этом, но его действия только усиливали раздражение Ши Уду. Иногда Ши Уду задавался вопросом, что происходило с Цинсюанем. Он одновременно хотел и не желал услышать его объяснения о том, что произошло. Потому что если всё нормально, то пусть так и остаётся. У него не было ни сил, ни возможности что-то делать или решать. И отчасти даже не было желания думать об этом. Его мучила навязчивая идея о том, что Цинсюань мог знать. Ши Уду постоянно вспоминал тот вечер и пытался понять, но в итоге оставлял эти мысли. Его до липкого страха пугал факт того, что его брат может что-то знать или хотя бы догадываться. Потому что Цинсюань никогда не поймет и не примет. И объяснять ему что-то абсолютно бесполезно. Но он ничего не говорил, а Ши Уду не спрашивал и не собирался спрашивать. Его раздражало просто лежать, но в этом тоже было нечто цепляющее. Странное чувство для него. Когда ты ничего не решаешь и от тебя ничего уже не зависит. Кто-то другой просто сделает всё за тебя. Он боялся к этому привыкнуть, потому что для этого были все условия. Где-то на периферии сознания маячила мысль о том, что нужно задуматься, что делать дальше. Но у него не было желания даже просто размышлять. Он не хотел и не мог. Чувствовал себя абсолютно неспособным что-то изменить. Сейчас всё было не так. Когда в юности он потерял дом, и привычный уклад жизни, и уже давно распланированное будущее, перед ним всё ещё были открыты все двери. Надо было просто приложить достаточно усилий. Сейчас же всё, чего он добился, было разрушено, и начать сначала было невозможно. И каждый раз, когда приходил Цинсюань, это вызывало в нём противоречивые чувства. Противную смесь благодарности, раздражения и ещё большего отвращения к себе. Кажется, никто не испытывал к нему столько же жалости, как младший брат, и это неизменно злило Ши Уду. Всё что угодно было лучше. Ненависть, презрение, обида. Но не жалость. Для него это было просто унизительно. С жалостью смотрят на бездомных собак, на людей, бесцельно протративших жизнь и опустившихся на самое дно. На всё жалкое, убогое и невзрачное. Не на него. Услышав раздражающий звук уведомления, Ши Уду лениво тянется к прикроватной тумбе за телефоном, но неловким движением руки задевает стоявший рядом стакан с водой. Тот падает, со звоном разбиваясь об пол. Ши Уду раздражённо выдыхает, спускается с кровати и пытается собрать осколки, но картинка перед глазами немного расфокусируется, он щурится и трёт глаза тыльной стороной руки. Ши Уду не замечает мелкие осколки, когда опирается ладонью об пол, и болезненно морщится. Он поднимает руку, с которой капает кровь, и чуть сгибает ладонь, отчего осколки глубже проникают в кожу. На шум тут же прибегает Цинсюань. — Что ты делаешь? — Его взгляд судорожно метался. — Что случилось? Услышав его голос, Ши Уду оборачивается. Цинсюань перехватывает его ладонь и смотрит испуганно. А Ши Уду не реагирует вообще. — Поехали в больницу, я вызову такси. — Это просто осколки, я сам их вытащу. — Как ни в чём не бывало говорит он, будто всё нормально. — Да что ты говоришь. У тебя кровь. — С надрывом произносит Цинсюань. Но Ши Уду продолжает настаивать, что простым порезом он никуда не поедет. Поняв, что тот не отступится, Цинсюань сдаётся и говорит, что попробует сделать сам. И не то чтобы он умел или так верил в собственные силы, но сейчас даже он сделает это лучше, чем Ши Уду. — В моём столе в третьем ящике набор инструментов, там пинцет. Принеси его, перекись водорода, бинт из аптечки и салфетки. — Перечисляет Ши Уду. Найдя всё необходимое, Цинсюань ещё раз настаивает на том, что сам всё сделает. — Вытягивай под тем же углом, что вошел осколок. И не дави слишком сильно, стекло может треснуть. Цинсюань начал осторожно извлекать осколки. Из-за крови ему было трудно увидеть край, а пинцет постоянно соскальзывал, поэтому у него не получилось с первого раза. Но Ши Уду, на удивление, просто молча смотрел, что он делает, и даже ничего не комментировал. Когда все осколки были извлечены, Ши Уду обрабатывает руку перекисью водорода, при этом тихо шипя и морщась. Затем он прижимает салфетки к ране, пока кровотечение не прекратилось. Цинсюань помогает ему подняться и сесть на кровати, после сметает осколки с пола и вытирает кровь, старательно игнорируя недовольный взгляд брата. Ши Уду хмурится и поджимает губы, наблюдая за ним. — Хватит, я сам потом уберу. — Говорит он, но Цинсюань не двигается с места. Тот оглядывается, оценивая ситуацию. Осколки стекла на полу вместе с кровью и его брат, с порезанной ладонью, у которого, конечно, всё под контролем. Он уходит. Моет руки и наливает воду в другой стакан. В который раз Цинсюань думал о том, что ему под силу понять кого угодно, но только не собственного брата. Вернувшись, он опускается рядом на край кровати и некоторое время молчит. Ши Уду с невозмутимым видом перематывал руку бинтом и даже не обратил на него никакого внимания. Цинсюань потянулся чтобы помочь ему, но тот наоборот отодвинулся и Цинсюань не стал настаивать. — Мне кажется, ты преувеличиваешь. — Наконец говорит он. — Я понимаю, ты наверное считаешь, что сейчас всё плохо. Я чувствовал себя также, но это временно и… — Цинсюань. — Прервал его Ши Уду, не дав договорить. — Не нужно, иди к себе в комнату. — Я просто хочу поговорить. — У меня нет на это времени. — А ты разве чем-то сейчас занят? Ши Уду поднял голову и внимательно посмотрел на Цинсюаня. — Вот только дерзить мне не надо. — Холодным тоном напоминает он. — И учить жизни тоже. Я переживу без твоих жалостливых разговоров. — Причём здесь это, о чём ты говоришь? — Не сдаётся Цинсюань. — Ты думаешь всё, что я делаю это из жалости? Серьёзно? — Я не думаю, я вижу. — Ты ошибаешься. — Парирует он. — Или всё, что ты сам делал для меня было из жалости? Так что ли, это твоя позиция? — Спрашивает Цинсюань, но Ши Уду ничего не отвечает, и тогда, после небольшой паузы, он продолжает. — Если нет, то почему ты обо мне так думаешь? Почему, когда я пытаюсь помочь, ты воспринимаешь это как личное оскорбление? Может, ты и мог справиться со всем сам, но сейчас это не так. Ты не можешь обойтись без чужой помощи в таком состоянии. Ши Уду хмурится, поджимает губы и отводит взгляд. Он с безучастным видом смотрит на забинтованную ладонь и поправляет пальцами завязки. — Ты не понимаешь. — Наконец говорит он. — Я пытаюсь тебя понять. Всю жизнь пытаюсь. Ты сам хотя бы раз честно со мной поговори. — Просит Цинсюань, но не получает никакой реакции в ответ, кроме молчания. — Нет, это ты меня не понимаешь. Никто не знал, очнешься ли ты. Врачи мне ничего не говорили, и я так боялся, что ты можешь умереть, я каждый день винил себя. А теперь ты просто ведёшь себя так, будто тебе ничего не надо. Я понимаю, что это тяжело, и я пытаюсь помочь, но ты тоже хотя бы раз пойди мне навстречу. Не нужно на мне вымещать своё раздражение. Сколько ты ещё собираешься молчать и прогонять меня? Это же ничего не изменит, я никуда не денусь, и ты тоже. А такое обращение — это издевательство по отношению ко мне. Если тебя что-то настолько злит, то просто расскажи, я же тоже угадывать не умею. Это так сложно или ты настолько мне не доверяешь? Ши Уду молчал. Он продолжал сидеть, отвернувшись, и Цинсюань, хоть и не видел его лица, сразу почувствовал себя виноватым за слишком резкие слова. Он попытался приобнять его, но Ши Уду вывернулся и сбросил его руку. Он поворачивается, чуть вскидывает брови и на его лице Цинсюань видит целое ничего. — Лучше бы так и было. — Холодным, ничего не выражающим тоном произнес он, и его плотно сжатые губы растянулись в кривой улыбке. — Лучше бы я умер. Ясно. Цинсюань смотрит на него в недоумении. — Ты сам слышишь, что сейчас говоришь? Никому не было бы лучше. Ты подумай, мы хорошо жили столько лет и дальше всё будет также. Что не так? — Испуганно начинает он, но Ши Уду на это только тихо усмехается. — Ты прав, я не понимаю. Как я должен помочь человеку, который сам отвергает помощь? Я просто понять не могу, что ты от меня хочешь. Чего ради сейчас твоя упёртость? Ты через себя не можешь переступить или для тебя это настолько унизительно? — Да. Настолько. Мне не нужна ничья помощь. Ты хотел поговорить честно. Вот. Как и просил. — Чеканит Ши Уду. Цинсюань отрицательно мотает головой, не соглашаясь, но Ши Уду продолжает. — Кажется, ты терпеть меня не можешь. Что, забыл уже?! И какое время удачное ты выбрал, чтобы высказать мне все претензии. — Ничего я не выбирал. Признаю, я вышел из себя и мне не следовало этого говорить. Прости, я так не считаю, правда. — Оправдывается Цинсюань. — И ты бы знал это, если бы просто поговорил со мной, а не пытался вечно отмолчаться. Ши Уду морщится и касается рукой виска. Цинсюань продолжал говорить, но он не мог сосредоточиться, звуки стали казаться слишком громкими из-за очередного приступа головной боли. — Всё, иди, я не собираюсь с тобой ссориться. — Говорит он и, когда Цинсюань так и не двигается с места, он повторяет. — Я сказал тебе идти. — Нет. — Что нет?! Слушайся когда я тебе говорю! После этого Цинсюань уже не выдерживает и уходит, оставляя Ши Уду одного. Он берет телефон, куртку и выходит из дома. Ему нужно было хотя бы немного развеяться. Всё это было для него слишком. За всё это время он, видно, забыл, что Ши Уду — это Ши Уду. И если сделать ему шаг навстречу, он отступит на десять назад. Никогда не попросит о помощи и не примет. Только накричит на того, кто её предложил. И Цинсюаня выводило из себя. Смотря на Ши Уду, ему самому больно было. Он так переживал за него, тогда и сейчас тоже. Но этого было недостаточно, чтобы он сам мог спокойно всё перенести. Цинсюань прекрасно знал, что с Ши Уду можно поговорить нормально. На равных. Но в последнее время это удавалось ему так редко, что он уже отчаялся найти какой-то подход. Он пишет Лин Вэнь и просит её приехать. Цинсюань знал, конечно, что она занята, но ему также было известно, что если обозначить ситуацию как серьёзную, то она приедет. Да, ему потом прочитают длинную лекцию. Но сейчас он был слишком обижен, чтобы вернуться, и при этом слишком волновался, чтобы просто так оставить Ши Уду. Цинсюань просто гуляет по городу какое-то время, но, поняв, что это никак ему не помогает, звонит Мин И и без особых объяснений говорит, что приедет к нему. — Ну и что случилось? — Первым делом спрашивает Мин И. — Ничего. Я просто хотел увидеться. Если бы я не сказал, что что-то случилось, ты бы не согласился встретиться со мной. — Кажется, ты говорил, что будешь с братом. — К нему подруга пришла. А их разговоры ужасно скучные, я не хочу с ними сидеть. — Как ни в чём не бывало отвечает Цинсюань. — Я же не помешал, да? Давай прогуляемся немного, и я обратно поеду. Мин И с сомнением посмотрел на небо, где собирались серые тучи, а после перевёл взгляд на Цинсюаня, ждущего его ответа. — Погода так себе. И у меня есть незаконченные дела. — Говорит он и замечает, как в момент мрачнеет чужое лицо. — Ладно, хочешь, можем подняться, и ты подождёшь какое-то время. А там разберёмся. Не солгав, Мин И действительно на какое-то время уходит в другую комнату, и Цинсюань слышит лишь отдалённые звуки его разговора с кем-то. Поняв, что это может затянуться надолго, он решает воспользоваться моментом и приготовить что-то на ужин, справедливо рассудив, что не очень красиво внезапно приехать и просто сидеть в чужом доме. Цинсюань открывает шкаф и достаёт упаковку с лапшой. Он аккуратно разрывает её и высыпает лапшу в кипящую воду. Вернувшись, Мин И застаёт Цинсюаня, задумчиво перемешивающего лапшу с овощами в большой сковороде. Запах свежеприготовленной еды заполнял комнату. — Ты готовить умеешь? — Спрашивает он, удивлённо подняв брови. — Да. Это так неожиданно? — Засмеялся Цинсюань, доставая тарелки из шкафа. — Брат часто оставлял меня дома одного, поэтому я и научился. Это, конечно, не ресторанный уровень, но вроде тоже неплохо. По крайней мере, никто ещё не жаловался. Цинсюань спрашивает, может ли взять вино из холодильника, и Мин И согласно кивает, перед этим с подозрением уточнив, можно ли тому вообще пить. Цинсюань разливает вино по бокалам. Они садятся за стол и начинают молча есть. — Ну и к чему всё это? — Спрашивает Мин И, прерывая тишину. — Слишком поздно для того, чтобы просто увидеться. — Нет тут никакой причины. Мне действительно было скучно и я захотел встретиться со своим другом, что, нельзя? — Мы не друзья. — Друзья. Или ты кого угодно к себе домой впускаешь? — Настаивает Цинсюань. — Кроме тебя у меня нет друзей. Хотя нет, есть, наверное, один. Кроме тебя у меня есть всего один друг, вот. И никого больше. Представляешь, как тебе повезло. — Что-то я сомневаюсь. Цинсюань смеётся, и его смех звучит искренне и заразительно. Телефон в кармане вибрирует, он проверяет уведомления, хмурится и недовольно цокает. — Вот же, можно мне ненадолго одолжить ноутбук? Мне кое-что сделать нужно было, я забыл и если бы в группе сейчас не написали, то я даже не вспомнил бы. Я быстро напишу, отправлю и всё, просто там сдать до завтра нужно. Мин И говорит, что есть компьютер и он может взять его. Они идут в его комнату, и пока Цинсюань занимался своими делами, Мин И сидел в телефоне, лишь периодически отрываясь и бросая взгляд на него. — Как получилось, что твой брат нейрохирург, а ты… — А я нет. — Заканчивает за него Цинсюань. — Ты не первый, кто это спрашивает. Брат настаивал, что я должен пойти в медицину, но его специальность я никогда бы не выбрал. Да и практически никакую на самом деле. Я крови очень сильно боюсь, да и вообще мне от одного вида учебника анатомии плохо становится, куда там дальше. Для меня то, чем занимался мой брат, страшнее худших снов. А с людьми мне нравится общаться. Это интересно, знаешь, пытаться понять, как думает другой человек и почему он поступает определённым образом. Ты ищешь к нему подход, стараешься понять, кто он на самом деле и является ли образ, который он пытается создать, настоящим. И это уж точно лучше, чем буквально копаться в чужой голове. — Продолжает Цинсюань, он подтягивает ноги, складывает их по-турецки, садясь поудобнее. — Хотя, если честно, мне учёба тяжело даётся, меня несколько раз чуть не отчислили. Да и я сам уйти думал. Мне очень трудно сосредоточиться на чем-то одном, постоянно хочется что-то изменить, попробовать новое. Но заниматься же мне чем-то надо, и доучиться осталось немного. Правда, не думаю, что из меня что-то выйдет, я со своими проблемами справиться не могу, куда мне до других людей. Хотя, наверное, это всё же нравится мне. Не знаю. — Вот как. — Заключил Мин И, а затем после небольшой паузы спрашивает. — Как ты можешь знать, что не понравится, если ты не пробовал. Цинсюань задумчиво улыбается, думая, как на это ответить. — Да много причин. Мне хватило посмотреть чем брат занимается. И знаешь, это же страшно. Нужно, не знаю, силу воли что ли иметь. И ответственность за чужую жизнь я бы не выдержал. — Заключает Цинсюань. — Вдобавок я не хотел, чтобы меня сравнивали с братом, потому что…- Он заминается. — В общем, я не был бы так хорош, как он. Поэтому проще было выбрать что-то сильно отдалённое. Мин И на это неопределённо хмыкает и говорит вкрадчиво. — Кому сдалось вас сравнивать. — Ты буквально только что спросил, почему я не пошел по его стопам. — Припоминает Цинсюань. — Это не значит, что я сравнил тебя с человеком, которого я даже не знаю. Не придумывай. Услышав это, Цинсюань засмеётся, признавая нелепость ситуации. Мин И встаёт и выходит из комнаты, оставляя его одного. Цинсюань сидит ещё какое-то время, заканчивает с заданием и только после этого возвращается на кухню. Он выливает всё оставшееся вино в бокал и делает большой глоток, а затем ещё один. Он замечает, что Мин И стоит на балконе, и чуть поджимает губы. Ему было странно спокойно, и уходить никуда не хотелось. Он допивает последний глоток и решает тоже выйти на балкон, чувствуя необходимость выговориться. Не поворачиваясь в его сторону, Мин И тушит только что подожженную сигарету и говорит, что на улице холодно, но Цинсюань только отмахивается и высовывается в открытое окно. — Ты правда прости, если я надоедаю. Я знаю, что бываю очень навязчивым. — Признается он, пользуясь моментом тишины. — И мне кажется, будто я могу понять людей, но на самом деле я ошибался много раз. Гораздо больше, чем можно себе представить. Поэтому, если я правда мешаю, то лучше скажи прямо. Цинсюань ждёт ответа, но так его и не получает. — Наверное, то, что я скажу, покажется тебе очень смешным и глупым. Просто я часто пытаюсь понравиться кому-то и знаю, что могу переусердствовать. И на самом деле ни разу это ещё не кончилось чем-то хорошим. Ты знаешь, раньше я очень часто менял стиль одежды, покупал какие-то дорогие вещи, старался быть всегда веселым и разговорчивым, я мог заплатить за всех, чтобы куда-то пойти. Но каждый раз, когда я думал, что у меня много близких друзей, они просто уходили, стоило мне перестать вести себя так. А сейчас мне совсем не до этого. — Цинсюань поджимает губы, и его голос становится тише. — Просто ты сказал, что мы не друзья, и я как-то вспомнил об этом. — Ты цепляешься к словам и надумываешь себе лишнего. — Констатирует Мин И. — Не вижу смысла пытаться понравиться другим. Зачем? — Чтобы нравится. — Повторяет Цинсюань. — Получать внимание, похвалу, комплименты. Разве это не делает тебя счастливее? — Нет. Мне как-то всё равно. Это просто трата времени и сил. Цинсюань вздыхает и смотрит на ночное небо. Он чувствовал, как его сознание затуманивается от алкоголя. Здесь было уютно. Тихо. Не было слышно шума проезжающих машин и света стеклянных офисных зданий. Никаких напоминаний о суматохе большого города, от которой он уже слишком устал. — А как тогда ты поймёшь тогда, что нравишься человеку? Мин И неопределенно пожимает плечами. — Если судить по твоей логике, то ты не нравишься всем, кто не проявляет к тебе знаков внимания, но это не имеет никакого смысла. Ты можешь нравится тем, кто не проявляет к тебе видимого интереса. И наоборот. Весь парадокс же в том, что ты никогда не узнаешь, насколько сильно тебя любят или ненавидят на самом деле. — Заключает Мин И. — Ты просто нравишься или нет. И пытаться это изменить, как по мне, бессмысленно. — Да я и сам понимаю это. Просто это всё так логично, а… — Цинсюань в момент чувствует себя очень неловко и вместо того, чтобы договорить, тихо смеётся. — Прости, пожалуйста. Я что-то совсем заговорился. Теперь ты мне точно припоминать это будешь. Давай зайдём внутрь, тут правда холодно. Перед глазами всё немного плыло, и Цинсюань чувствовал, что плохо контролирует свои движения. Он признаётся, что раньше пьянел не так быстро, и, сев в кресло, подтянул ноги к себе, так, что колени оказались рядом с подбородком. — Поехали. Домой тебя отвезу. — Предлагает Мин И, смотря не эту картину. Цинсюань улыбается и отрицательно качает головой. — Я же говорил, к моему брату подруга приехала. Меня он сейчас не рад будет видеть. — Какая тебе разница, рад он или нет. — Ну есть и всё. Когда живёшь с кем-то надо считаться. — Отмахивается Цинсюань, но по виду Мин И понимает, что ответ его не устроил. — Я знаю, что иногда слишком много о нём говорю. Но он же мой брат. Я всю жизнь с ним провёл, почти всё, о чём я могу рассказать, с ним так или иначе связано. — Говоря это, он чувствует, что глаза начинают слезиться, и он старается незаметно вытереть их пальцами. — Извини, давай не будем про него. Я сегодня что-то совсем не в состоянии. Может, просто посмотрим что-нибудь, ладно? Только, пожалуйста, не триллер и не ужасы. В итоге он так и остаётся до позднего вечера и сам не замечает, как засыпает на диване во время фильма, и просыпается он уже от какого-то шума. Цинсюань нехотя чуть открывает глаза, видит перед собой темный силуэт, тут же вскрикивает, испугавшись. Но запоздало осознаёт, что это Мин И, и начинает ругаться. — Ты что, с ума сошёл? Зачем так пугать? — Он садится на диване, пытаясь прийти в себя. — Никогда так больше не делай. Ладно? Мин И от удивления даже поднял руки и, не удержавшись, громко засмеялся, что только сильнее раззадорило Цинсюаня. — Чего тебе смешного?! Что ты встал здесь в темноте и стоишь?! — Ничего. — Всё ещё улыбаясь, отвечает Мин И и кладёт ключ рядом на стол. — Мне уехать надо. Дела появились. Дверь сам закроешь, как будешь уходить. Ключ потом вернёшь. И раз ты сам сюда приехал, то надеюсь и уехать сможешь. А не как в тот раз. — Да ну тебя. — Обиженно бросает Цинсюань. — Один раз было, теперь ты мне до конца жизни припоминать будешь. Утром он решает, что заезжать домой он не будет и сразу поедет на учёбу. Первой причиной было то, что он ещё был обижен на Ши Уду. А второй — ужасные утренние пробки и два благополучно пропущенных будильника. Ему, конечно, стало легче, но проведенный вне дома вечер никак проблемы не решил. Вернувшись домой, он сперва старался сильно не шуметь. Ши Уду разговаривал с кем-то, и Цинсюань решил пока его не трогать. Он зашёл в свою комнату, бросил толстовку на кресло и упал на постель, уткнувшись лицом в подушку. Ему нужно было поговорить с братом, но он не знал как и в самом деле боялся, что таким образом просто всё испортит. Через некоторое время он заглянул в комнату Ши Уду, дверь которой была приоткрыта. Тот сидел в кресле за столом среди разбросанных коробок. И, заметив Цинсюаня, он поднял взгляд и чуть вскинул брови. — Можешь это выкинуть? Тут уже места нет. — Просит Ши Уду, указывая на большую стопку документов, лежащих чуть в стороне. Цинсюань молча кивает и забирает документы. Пока он их нёс, он заметил, что некоторые листы отличаются по цвету. Он аккуратно отделил их от общей стопки. Это оказались сертификаты, и он отложил их чуть в сторону. Остальные документы тоже положил на стол и быстро просмотрел на случай, если Ши Уду на эмоциях решил выкинуть что-то важное. Вернувшись, сел рядом с братом и тоже стал перебирать вещи. — Лин Вэнь принесла всё это? — Спрашивает он и получает утвердительный кивок в ответ. — Ты извини, что вчера так получилось. Я перегнул. Ши Уду на это только говорит, что всё нормально, и продолжает перелистывать документы. Цинсюань же старательно проявляет заинтересованность почти ко всему, что ему попадалось. И в самом деле здесь было много вещей, которые просто надо было куда-то убрать. Халат, несколько хирургических костюмов, инструменты, чьё предназначение Цинсюань знать не хотел, и документы. Очень много документов, которые Ши Уду, видимо, просто складировал в своём столе. В остальном были какие-то мелочи. — Не трогай это. — Предупреждает Ши Уду, когда Цинсюань тянется к одной из папок. — Там фотографии. Тебе не понравится. Цинсюань не слушается, открывает, морщится и тут же захлопывает. И Ши Уду, видимо, это веселит, потому он тихо усмехается, видя такую реакцию, и забирает папку из его рук. — Можно тебя попросить? Мы в группе делаем одну исследовательскую работу, о том, как стресс влияет на людей. Нам не хватает респондентов. — Начинает издалека Цинсюань. — Ответишь на пару вопросов? Ши Уду молча кивнул не отрываясь от своего занятия, и Цинсюань, полез в телефон чтобы прочитать вопросы. — Вы более напряжены или раздражительны, чем обычно? — Нет. — Чувствуете ли вы отчужденность от привычных занятий и близких? — Спрашивает он, и Ши Уду отрицательно качает головой, при этом крутя в руках бейдж с собственным именем. — Вы проявляете бдительность и настороженность большую часть времени? — Нет. Тебе не кажется, что я не сильно подхожу? — Говорит Ши Уду. — Просто поставь везде ответы на своё усмотрение, в этом нет ничего такого. Все результаты в той или иной мере подделываются. — Чему ты меня учишь? Давай, хотя бы на несколько ответь. — Настаивает Цинсюань. — Вы способны вступать в эмоционально близкие отношения с другими людьми? — Да. — Вы чувствуете, что, возможно, никогда не сможете рассказать о некоторых вещах из своего прошлого, потому что вас никто не поймет? — Нет. — Коротко бросает Ши Уду. — Вы легкий, спокойный, уравновешенный человек? — Да. — Отвечает Ши Уду и Цинсюань смотрит на него с сомнением. — Давай так, я не вчера родился, поэтому хватит. Если тебе что-то нужно, то спроси прямо. Не надо пытаться что-то понять с помощью абстрактных вопросов. — Говорит он и, видя озадаченность на лице Цинсюаня, добавляет. — Ты лучше меня должен знать, что озвучивание вопроса влияет на ответ. И я, кстати, не заметил, чтобы ты что-то записывал. Признавая свою оплошность, Цинсюань тихо цокает и уходит на несколько минут в свою комнату. Он сомневался, делает ли правильно и насколько сейчас подходящий момент, но ему нужно было услышать всё от Ши Уду лично. Потому что Цинсюань всё ещё был безмерно рад, что тот остался жив. И если судьба существовала, то он был благодарен ей за это. Даже если ладить с ним сейчас было нелегко, это не так важно. Но иногда Цинсюань смотрел на Ши Уду, и в его голове что-то щелкало, он вспоминал, что тот сделал, и уже не мог воспринимать его нормально. И в такие моменты он действительно начинал бояться. Вернувшись, Цинсюань садится на край кровати и показывает Ши Уду фотографию. — Ты знаешь этого человека? — Спрашивает он. На лице Ши Уду не мелькает ни единой эмоции, и он немного брезгливо отодвигает фото рукой. — Не надо тыкать мне в лицо. И нет, не знаю. — Ты уверен? — Уверен. Я понятия не имею кто это. Цинсюань смотрит на абсолютно спокойное лицо брата и чуть прикусывает нижнюю губу, пытаясь унять собственное беспокойство. Он перебирает документы, находит один, где стояла подпись Ши Уду, и достаёт копию заключения о смерти. — Не знаешь? Серьёзно. Это тогда что, как ты это объяснишь? — Спрашивает он, указывая на одинаковую подпись на обоих документах. Ши Уду, как ни в чём не бывало, хмыкает. — Не аргумент. — Заключает он. — Через меня проходит много пациентов. Ты думаешь, я всех запоминаю? Это моя подпись и всё. Здесь и другие есть, если ты не заметил. Я даже не буду спрашивать, зачем, в чём и как ты копался, просто оставь это. — Ты правда ни капли не сожалеешь? Откинувшись на спинку кресла, Ши Уду складывает руки на груди и чуть наклоняет голову на бок. — Не понимаю о чём ты. — Да всё ты понимаешь! Скажи мне, что ты с ним сделал? Ввёл ему что-то? Задушил? Я хочу знать как именно он умер. — Требует Цинсюань, и Ши Уду в ответ только молчит. Долго. Так, что Цинсюань уже начинает сомневаться, что сможет его разговорить. И что он не ошибался в собственных умозаключениях. — Не молчи. Ты уже понял, что я знаю, хватит притворяться. Но Ши Уду молчит. Смотрит куда-то сквозь него, и его взгляд кажется стеклянным. — Ты не отрицаешь. — Замечает Цинсюань. — Мне пересадили его сердце, я знаю. И я знаю кем он был, чем занимался, где и когда умер. Поэтому твоё молчание сейчас ничего не изменит. Ответь на мой вопрос, я имею право знать как это случилось. — Отсоединил дыхательный шланг. — Холодным тоном говорит Ши Уду. Цинсюань прикрывает глаза и прерывисто выдыхает. — Как ты… — Спрашивает Цинсюань, его голос дрожит, как бы он не старался себя контролировать. — Как можно просто убить живого человека? — Он уже был мёртв. — Отрезает Ши Уду. — С такими травмами не живут, максимум существуют. — С чего ты это взял? Это твоё оправдание, тебе так легче? Да?! Если бы не ты, он мог бы быть жив. Ты хотя бы подумал как мне жить дальше, зная об этом?! — А ты и не должен знать! — Потеряв терпение, рявкнул Ши Уду. — Сколько раз я говорил тебе не лезть в мои дела, но нет, надо же всё сделать мне назло. Какого черта ты решил в это влезть, тебе обязательно искать себе проблемы?! Не трогай то, с чем ты не в состоянии справиться. Всё это тебя не касается, просто забудь и оставь. — Как не касается. Из-за меня умер другой человек! — Взвыл Цинсюань. — Какая разница, это твоя жизнь по праву. Ясно тебе? Притворяйся, что ничего не произошло, пока сам в это не поверишь. — Сцепив руки в замок, Ши Уду внимательно посмотрел на него исподлобья, так, что у Цинсюаня мурашки пробежали по коже. — Или можешь не делать этого. Иди в полицию, если у тебя есть весомые доказательства. Расскажи им. Твоя совесть будет чиста, и меня ты больше не увидишь. Давай, сделай так. Мне терять уже нечего. Цинсюань отрицательно замотал головой, смотря на брата. Тот заметно побледнел, и с каждым словом становился всё мрачнее. — Да о чём ты?! Как мне по праву может принадлежать чужая жизнь, ты сам слышишь что говоришь? Кто ещё об этом знает? Лин Вэнь? Это она тебе помогла? — Она здесь не при чём. Не вмешивай её, она ничего не знает. — Отрицает Ши Уду. — И хватит твоего возвышенного идеализма. Нет никакого смысла жалеть уже мёртвых. Реальность гораздо хуже, чем ты думаешь. Люди не равны и никогда не будут. Жизни одних бесценны, а жизни других ничего не стоят. Их человеческий потенциал равен глубокому минусу. Ты действительно этого не понимаешь? Цинсюань пытался найти в его чертах следы сожаления, вины или страха, хоть чего-нибудь, но получал лишь ничего не выражающую пустоту. Он хотел услышать, что тот просто понимает, что сделал, но с каждым новым словом Ши Уду опускался всё ниже на дно. — Ты сейчас оценил человеческую жизнь как фактор развития экономики?! — Сердито вскрикивает Цинсюань. — Серьёзно, ты издеваешься надо мной! Кто дал тебе право определять, чья жизнь важнее и делить людей на классы? — Я сам дал себе это право. С какой стати меня должен кто-то волновать. — Ответил Ши Уду, чеканя каждое слово. — По-твоему, мне нужно было просто смириться и ничего не делать? Что ты сейчас защищаешь? Не было другого способа. Медицина бессильна, так бывает. Не всё можно вылечить и не всем можно помочь. Открой глаза, Ши Цинсюань. Ты должен был умереть. И ты сам это знаешь. Потому что есть случаи, когда спасти уже нельзя. Шансы, что ты переживёшь операцию, были примерно такие же, как что он выйдет из глубокой комы. Это вопрос выживания, а не справедливости. Ты или он. Иногда приходится выбирать. Комиссия не хотела даже разрешение на операцию давать, настолько всё плохо. Но ты сидишь передо мной. Здесь. Живой и здоровый. Поэтому просто забудь и дальше живи беззаботно и никогда не вспоминай. Ты не знаешь, кем он был. И никогда не узнаешь. Мертвых не вернуть, это твоя жизнь теперь. — Это было только один раз? — Спрашивает Цинсюань, опустив голову и вытирая пальцами проступившие слезы. — Ты только один раз решил, что ты выше, чем жизнь или смерть, и можешь решать чужие судьбы? Ты считаешь, что ты бог и знаешь, кто должен жить, а кто нет? На мгновение Ши Уду чуть вскидывает брови, и в его покрасневших глазах мелькает совершенно нечитаемая для Цинсюаня эмоция. — За кого ты меня принимаешь, я спасаю людей, а не… — Ши Уду замолкает, он несколько раз моргает, нервно усмехается и на его лице появляется кривая улыбка. — Ты прав, я плохой человек. Худший из всех кого ты мог знать. И мне всё равно, что ты об этом думаешь. Не ты первый и не ты последний. Мне не привыкать. Я не собираюсь ни перед кем ни за что оправдываться или извиняться. Мне не о чем сожалеть. Я сделал так, как считал нужным и получил то, что хотел. Ты не видел того, что видел я. Не жил жизнью, которой жил я. И ты никогда не сможешь меня понять. Можешь сколько хочешь рассуждать о справедливости. Мне всё равно. Ко мне её никогда не было! Почему я должен потерять всё, что я любил, что я имел и всё, что было мне дорого? Это твоя судьба, с которой я должен смириться?! О чём я должен сожалеть если я смог изменить то, что изменить уже было нельзя. Ты можешь, обижаться, но нет у меня ни морали ни совести. Я всё равно буду считать, что поступил правильно. Тебе просто не повезло, что так получилось с родителями. Они тебя очень сильно любили и твоя жизнь была бы лучше с ними, чем со мной. И я не должен был забирать тебя из дома. Так было бы правильно. Я решил, что всё смогу, но мои силы тоже не безграничны. — Ши Уду поднял голову и посмотрел ему в глаза. — Ты можешь винить меня в чём хочешь, если тебе так будет легче. Мне действительно всё равно. Все, что я имел, я добился сам. А за то чего у меня не было, я боролся. Я сам решаю свою судьбу. Поэтому мне не о чем сожалеть. Цинсюань в каком-то ступоре слушал слова Ши Уду, и ему нечего было на это ответить. Он молча встаёт, выходит из комнаты, обувает кроссовки и также беззвучно выходит за дверь. Ши Уду уткнулся лицом в собственные колени и рассмеялся. И его надрывный смех постепенно переходил во что-то истерическое. Он чувствовал, как его била сильная дрожь, и он прикусывает нижнюю губу почти до крови, безуспешно пытаясь вернуть себе остатки самообладания. Всё было как всегда. Его жизнь была похожа на карточный домик. Стоит только построить, как всё тут же рушилось до основания. И что бы он ни делал, как бы ни старался, итог был один. Даже когда хотел помочь и сделать как лучше, всё равно все видели в его действиях только эгоистичные мотивы. И как бы высоко он ни смог забраться, всё равно падал в самый низ. У всего в его жизни был один исход. Он терял всё, что любил и что было ему дорого.