Безответственный

Дисклеймер: Нэнси, Джонатан и остальные принадлежат братьям Даффер. Всё ещё без беты для этого фика… «We die like Barb and Bob», как говорят на AO3 ;p Надеюсь, я не оставила слишком много ошибок ^^' Предисловие: эта история уже полностью написана/опубликована на французском и будет состоять из 8–9 глав (в зависимости от того, как я разобью главы в рамках этого перевода). Каждый раз «прогресс» в плане перипетий будет минимальным: каждая глава — это всегда перспектива (слегка смещённая во времени) одного персонажа на ситуацию, в режиме «вращающейся камеры», если образ понятен. Например, здесь фокус на Нэнси (в третьем лице) и начало совпадает с началом панической атаки Уилла, а затем мы возвращаемся к её мыслям о том, что Уилл мог выдать под наплывом эмоций во время приступа… Следующая глава будет посвящена Стиву и начнётся в момент, когда Нэнси и Робин пытаются вывести Уилла из приступа. Мне нравится такая конструкция, где линейное развитие сюжета идёт очень медленно, но смена рассказчика или фокуса точки зрения даёт массу дополнительных деталей и позволяет взглянуть на ситуацию иначе. В общем, вот глава, посвящённая Нэнси… много мучительных эмоций, надеюсь, вам понравится. ____________________________________________________________________ Нэнси не имеет ни малейшего представления, что ей делать. Нет ничего из того, что она говорит или делает, что могло бы успокоить мальчика в её объятиях. Напротив, ей кажется, что всё, что она предпринимает, лишь усугубляет состояние Уилла… Пощёчина, похоже, стала точкой невозврата в его кризисе, и Нэнси не знает, что делать с ситуацией, над которой у неё нет никакого контроля. Она чувствует себя ужасно беспомощной: сильнее, чем когда Брюс и его компания унижали её в редакции; сильнее, чем когда надписи «Нэнси Уилер — шлюха» покрывали стены всего центра Хокинса; сильнее, чем в тот момент, когда лаборатория стёрла любые доказательства своей причастности к смерти Барбары; сильнее, чем когда, после восьми месяцев отношений на расстоянии, она уловила, что Джонатан ей лжёт, всего через час после его возвращения из Калифорнии. Она беспомощна — и она больше к этому не привыкла. Она ненавидит ощущение паники, которое медленно просачивается ей под кожу, до самых костей. Прошло уже больше пяти минут с тех пор, как Уилл перестал отчитывать Стива и в конце концов рухнул на пол с выражением человека, который тонет. Его дыхание стало совершенно сбивчивым по ходу яростной тирады, и Нэнси казалось, что её сердце разрывается за этого мальчика, пока тот терялся в лабиринтах собственной истории. Их всех ошеломил взрыв ярости младшего брата Джонатана. Обычно Уилл казался таким мягким и спокойным, что видеть его в состоянии подобной ярости из-за изначально всего лишь неловкого замечания было почти сюрреалистично. Логично, что после всех драм, которые выпали на его долю за последние годы, этот ребёнок не может быть полностью «функциональным». А кто из них может? Она предполагает, что у каждого есть собственный предел — точка разлома, за которой окружающее безумие перестаёт поддаваться контролю и остаётся только кричать или рассыпаться от малейшего дуновения ветра не в ту сторону. Нэнси задаётся вопросом, когда она достигнет этого порога. Она спрашивает себя, не перешли ли Джонатан и Уилл свой ещё давно. То, что Уилл только что рассказал о своём детстве и детстве Джонатана, то, что он признался о том, что делал их отец… всё это было настолько плохо. Намного хуже, чем она могла предположить. «Детство в стиле Оливера Твиста», — поддевала она однажды во время ссоры, в которой Джонатан говорил о своих финансовых проблемах… оказалось, это было почти правдой, разве что, пожалуй, ближе к «Дэвиду Копперфильду», если добавить в уравнение жестокость Лонни. Тёмная часть Нэнси отдала бы многое, чтобы Векна завладел Лонни Байерсом. Чтобы был повод направить на этого ублюдка оружие и показать ему, что не нужно «быть настоящим мужиком», чтобы выстрелить во что-то… или в кого-то. Единственный раз в жизни, когда она видела этого человека, был на фарсе, которым оказались похороны Уилла: пусть бывший муж Джойс и был трезв, в костюме и с выражением скорби на лице, в его взгляде не просвечивало ни настоящей печали, ни благодарности. Он играл роль. Он верил, что его младший сын мёртв, и, очевидно, ему было на это наплевать. Это было отвратительно. Нэнси не могла понять подобного: её собственный отец был самым апатичным человеком из всех, кого она знала, и тем не менее он искренне заботился о своих детях. Достаточно было вспомнить его нежность, когда он укачивал Холли после кошмара; тревогу в его глазах, когда Майк в раннем детстве тяжело болел; или то, каким внимательным он был к ней, когда у неё в четырнадцать лет случился приступ аппендицита. Её отец, может быть, и не самый интересный или чуткий человек, но у него хотя бы было достоинство любить своих детей; Лонни Байерс, в свою очередь… никогда не был отцом даже до того, как сбежал из семьи. В тот день, когда она училась стрелять, Джонатан рассказал, как Лонни заставил его пойти на охоту в день его десятилетия; тогда она почувствовала глубокое отвращение, слушая эту историю. Какой вменяемый человек заставит десятилетнего ребёнка убить кролика? Какое извращённое удовольствие мог получить этот подонок, вынуждая чувствительного мальчика — собственного сына — делать такое в день, который должен был быть праздником? Она никогда не забывала эту странную историю, несмотря на безумие событий худшей недели в своей жизни. Джонатан тогда был таким замкнутым и напряжённым, они едва знали друг друга, и она так и не поняла, что подтолкнуло его к подобным признаниям, к этому неожиданному моменту откровенности. Он рассказал всё будто бы лёгким тоном, даже в полушутку, но с отсутствующим взглядом и напряжённой осанкой. Это было первое по-настоящему личное, что он ей когда-либо сказал — словно хотел дать ей что-то «настоящее» о себе, прежде чем им придётся вместе сражаться с монстрами из другого измерения. Она очень быстро записала отца Байерсов в мудаки, опираясь на сплетни, услышанные от матери и её подруг на светских чаепитиях. Она помнила слухи, ходившие в те времена, когда Лонни покинул город: мелкий мошенник, разоривший семью, прежде чем её бросить; жалкий пьяница, бабник и игрок, оставивший жену и детей с горой долгов. Она никогда не слышала, чтобы говорили о его жестокости; и всё же история с охотой оставила у неё дурной осадок, и когда она действительно начала интересоваться Джонатаном, не раз задавалась вопросом, насколько кошмарным могло быть детство в присутствии Лонни. Она всегда подавляла в себе массу подозрений, теша себя мыслью, что Джойс Байерс — тревожная, но яростная и защищающая своих детей до конца — никогда бы не позволила кому бы то ни было причинять им боль. Она ошибалась. Так или иначе, это случилось, и Нэнси должна была догадаться: это читалось в каждом нервном вздрагивании Джонатана, когда при нём повышали голос; в напряжении его плеч, когда он слышал оскорбления вроде «пидор» или «педик»; в том, как сжимались его кулаки и челюсть, когда он сидел рядом с отцом на лживых похоронах; в его манере резко вскакивать на ноги и преуменьшать серьёзность своих ран, сколько бы ударов он ни получал в боях; во всей той ярости, которая вырвалась наружу, когда он сцепился со Стивом. В том призрачном взгляде, которым он посмотрел на неё во время их последней — и худшей — ссоры. Нэнси должна была знать, что существует черта, которую нельзя переступать, слова, которые нельзя произносить независимо от масштаба ссоры, но она её переступила — и теперь между ней и Джонатаном больше дистанции, чем тогда, когда их разделяло более трёх тысяч километров. Она не знает, что с этим делать. Вчера у них была ужасная ссора — хуже, чем та, что произошла в день, когда их выгнали из Hawkins Post. Всё, что она ему сказала, в чём его обвиняла, и слова, которые он бросил в ответ, его раненый, а затем полный ненависти взгляд… одно только воспоминание об этом вызывает у неё тошнотворную боль в животе. В той ссоре она буквально выплюнула ему, что он «становится точь-в-точь таким же ублюдком, как его грёбаный отец». Как бы она ни знала — даже без недавних откровений Уилла — что это было несправедливо и ложно, она всё равно это сказала, предчувствуя, что это, вероятно, самое страшное, что можно ему сказать. Самый верный способ выбить его из колеи и заставить почувствовать ту злость и ту боль, что испытывала она сама. В ту же секунду, как слова сорвались с её губ, ей захотелось вернуть их обратно, но было уже слишком поздно. А то, что он сказал в ответ… словно что-то треснуло без возможности починки. Теперь она даже не знает, где они находятся и кем являются друг для друга. Единственное, что ей ясно: если бы между ними всё не было настолько плохо, она бы жёстко пресекла первую же реплику Робин — Робин, которая рыдает, сидя в грязи в считанных сантиметрах от них и отчаянно умоляет Уилла успокоиться, сама при этом выглядя так, будто вот-вот окончательно сломается, — и вся последующая драма могла бы быть предотвращена. Но драма обрушилась на них без предупреждения, и теперь у неё в руках Уилл Байерс, который с трудом дышит, и ей хочется проклясть всю вселенную целиком: разве ему было мало того, через что он уже прошёл? Когда это закончится? Она прижимает его к себе и говорит кучу бессмысленных слов. Она едва понимает, что именно произносит, потому что мысли мечутся во все стороны, а бешеное сердцебиение Уилла и отчаянный шёпот Робин разгоняют и её собственный пульс. Будто их паника заразна и распространяется у неё по венам. Он не умрёт вот так. Не у неё на руках и не тогда, когда никакой смертельной угрозы не видно. Она не может позволить Уиллу Байерсу умереть. Это такой добрый мальчик, несмотря на всё дерьмо, которое раз за разом на него сваливается. Лучший друг Майка, сын Джойс… младший брат Джонатана, чёрт возьми! Она прекрасно помнит выражение его лица в тот день, когда они наблюдали за изгнанием пожирателя разума в раскалённой хижине Хоппера, как он дрожал у неё в руках, пока одержимые крики Уилла становились всё более мучительными. Слёзы, заливающие ей шею, когда он прижимался к ней отчаяннее, чем кто-либо когда-либо прежде, пока он рушился, уже не в силах смотреть, как агонизирует его младший брат. Потерять Уилла — не то, что случится с Джонатаном. Она этого не допустит. Никогда. Уилл не может умереть. — Ему нужно в больницу. Немедленно, у нас нет выбора, дай мне вызвать участок, пусть пришлют помощь! — Это абсурд, ты не можешь этого сделать! Ты хочешь, чтобы нас всех убили или арестовали?! Уилл не умрёт, это… Она смутно различает на заднем плане, как Стив и младшая сестра Лукаса ссорятся. Стив хочет вызвать экстренные службы, в то время как они находятся в глуши, где, возможно, всё ещё полно русских агентов, а бывшие заместители Хоппера наверняка зададут слишком много вопросов, если спасут компанию подростков и молодых взрослых, не связанных родством, вооружённых до зубов — с арбалетом, пистолетом, кастомной битой в руках и целой кучей гранат и боеприпасов, упрятанных в рюкзак с маленькими пони, господи! — рядом с разбитой машиной посреди леса. Эрике это не нравится, и она не скрывает своего обычного высокомерного тона: девчонка действительно настоящая заноза. Но Нэнси всё же улавливает в её язвительных репликах нечто, похожее на важную информацию. — Что ты сейчас сказала? — Он не умрёт, и его брат скоро приедет. Вам всем нужно успокоиться и перестать суетиться! Вы только делаете хуже! Она чувствует, как тело Уилла всё сильнее содрогается у неё в руках, и цепляется за уверенность маленькой Синклер, как за спасательный круг. — Откуда ты знаешь, что он не умрёт? — Потому что от панической атаки невозможно умереть. Это городская легенда. Человек ощущает, будто умирает, но это не значит, что он на самом деле умирает. Он не умрёт… и бить его было вообще не нужно! Тон наставительный, и она выглядит пугающе уверенной в себе, несмотря на тревожный взгляд, которым смотрит на Уилла. Этого Нэнси достаточно. Ладно, он не умрёт — это всё, что ей нужно, чтобы вернуть самообладание и действовать хладнокровно и рационально. — Джонатан едет? — Да, я ему позвонила, когда Уилл начал по-настоящему выходить из себя. Он скоро будет. — Хорошо. Ты знаешь, как ему помочь, пока мы ждём? — Не знаю, — признаётся Эрика с явным раздражением в голосе, но с печальным выражением лица, — кажется, помогает осторожно говорить с человеком или просить его сосредоточиться на дыхании, но кроме этого… — Ладно, скорую не вызываем. Робин, отойди немного и постарайся успокоиться. Стив — как только увидишь Джонатана или услышишь машину, иди ему навстречу, скажи, чтобы он вышел и шёл сюда. Эрика, я продолжаю держать его сидя, уложить его или дать ему больше пространства? Эрика пожимает плечами, неуверенная. Нэнси пытается успокоиться и шепчет Уиллу на ухо то, что, как ей кажется, должно его утешить, ослабляя объятия, но оставляя руки на его плечах, чтобы он не сползал ещё ниже на землю: его глаза по-прежнему закрыты, а вдохи редкие и такие же мучительные. Она вздрагивает: они стоят на коленях в грязи, и ледяная влага лесной почвы пробирается сквозь ткань её джинсов. Если они из этого выберутся, все тут подхватят жуткую простуду. Единственное утешение вечера — кажется, за ними никто не проследил через разлом: они обездвижены уже больше двадцати минут, и ни одно существо из Изнанки на них не свалилось. Спасибо, Векна, за малые милости. Нэнси слышит приближающийся визг шин и поднимает взгляд на Стива, который только что сжимал плечо Робин в утешительном жесте; он кивает и бежит на звук, с шипастой битой в руке. Робин, всё ещё бледная и с влажными глазами, подхватывает арбалет, который прислонила к дереву, и осторожно встаёт между младшей сестрой Лукаса и зарослями, куда исчез Стив. Нэнси вздрагивает и поспешно выхватывает револьвер из сумочки: в панике за Уилла она даже не подумала о том, что подъезжающая машина может быть не машиной Джонатана. Меньше чем через три минуты она чувствует, как на неё накатывает волна облегчения, когда видит его — побледневшего, бегущего со всех ног, с Стивом следом. Он бросает на неё тревожный взгляд меньше чем на долю секунды — и тут же прыгает к ним и садится по-турецки напротив Уилла; она отодвигается, уступая ему место, позволяя взять себя на замену и обхватить плечи брата. Он смотрит на него с беспокойством и хватает его за запястье, проверяя пульс, другой рукой удерживая его наклонившимся к себе. — Что произошло? Он не смотрит на неё, но очевидно, что вопрос адресован ей. — Это не Векна. У него что-то вроде приступа паники. Это началось уже минут пятнадцать назад. Я дала ему пощёчину через пару минут после начала, думая, что это его выведет из состояния, но, похоже, только стало хуже. Думаю, он как будто застрял в плохом воспоминании… прямо перед тем, как началось, он говорил о том случае, когда твой… ваш отец запер его в шкафу. — Чёрт… Ладно… понимаю. Мне нужно… минуту. Мне нужно успокоиться. Всем молчать, это может занять время. 1 — 2 — 3 — 4 — 5 Он считает мягким голосом, затем начинает сначала: от одного до пяти в бесконечной литании. — Раз он в безопасности, может, лучше отнести его в машину и там успокоить? Мы же здесь мёрзнем! Предложение Эрики встречают возмущённым рычанием Стива. — Мы его в таком состоянии не трогаем! Он едва дышит — это может быть опасно, даже если ты думаешь, что от этого не умирают. И ты представляешь, что будет, если на нас нападут, пока кто-то его несёт?! — Тишина, — шипит Нэнси, не желая допускать никаких споров. Джонатан полностью сосредоточен на Уилле и игнорирует всех остальных: он стянул с себя свитер и накинул его на колени брата, расстегнул несколько пуговиц на его рубашке и прижал ладонь Уилла к своей груди, другой рукой удерживая его сидящим. Он продолжает спокойно отсчитывать, но теперь перемежает цифры мягкими, ободряющими фразами. — Давай, Уилл, всё хорошо, я здесь. Ты в безопасности, всё в порядке. Снова и снова, не прекращая считать. — Никто не причинит тебе вреда. Ничего плохого не происходит, с тобой всё в порядке. Попробуй дышать. Нэнси задерживает дыхание, когда слышит, как Уилл делает глубокий вдох, и видит, как его веки дрожат. Он, кажется, по-прежнему плохо осознаёт, что его окружает, и несколько мгновений смотрит на брата потерянным взглядом. Нэнси улавливает облегчение в голосе Джонатана и чувствует, как давящее ощущение в груди ослабевает. Адреналин резко отпускает, и она борется с дрожью, в то время как ледяная сырость земли начинает ощущаться ещё сильнее. — Всё хорошо, дружище, всё в порядке. Я держу тебя. Всё хорошо. Продолжай. Уилл делает несколько дрожащих вдохов и смотрит на всех вокруг ошарашенным взглядом, словно тщетно пытаясь ухватить нить последних минут и понять, что только что произошло. Осознание загорается в его глазах, и растерянность быстро сменяется жгучим стыдом. Уилл резко опускает взгляд и пытается оттолкнуть Джонатана, чтобы подняться. — Прости… прости… я… Джонатан останавливает поток извинений и паническое движение брата, удерживая его на месте скорее своим успокаивающим тоном, чем силой рук. — Не пытайся говорить. Ты ничего плохого не сделал. Не двигайся и продолжай медленно дышать. Нэнси смотрит на него, разглядывая его профиль, пока слова Уилла о мерзком Лонни Байерсе продолжают крутиться у неё в голове: у него влажные глаза и бледное лицо, но он умудряется сохранять спокойный голос и натянуть уголок губ в ободряющей улыбке для брата. Единственное, чего ей хочется — несмотря на ужасную ссору, произошедшую меньше суток назад, несмотря на все гадости, которые они наговорили друг другу, — это заключить в объятия их обоих, его и Уилла, и прижать крепко-крепко. Но сейчас не время для этого: они с Уиллом недостаточно близки, чтобы она могла вторгаться в его личное пространство в таком состоянии, а если бы она всё же поддалась своему импульсу и Джонатан узнал истинную причину её жеста, он истолковал бы это как жалость. А он возненавидел бы это, как бы ни ошибался. Она не жалеет его: она восхищается им. Сейчас — сидящим в грязи и утешающим младшего брата со всей заботой и мягкостью на свете. Частичка её души считает чудом то, что он такой, какой есть. Что кто-то вроде него существует и сумел остаться таким добрым, любящим и защищающим, несмотря на все драмы, выпавшие на его долю. — Вот так. Идеально. Не спеши. Всё наладится, я тебе обещаю. Джонатан медленно помогает Уиллу подняться и заключает его в объятия, прижимая к себе, пока всхлипы не сходят на нет, а дыхание вновь не становится ровным. Нэнси различает на заднем плане, как Эрика и Стив снова переругиваются, к ним присоединяется голос Робин, но она не обращает на это внимания: Джонатан немного ослабляет объятие и смотрит брату в глаза. — Эй, дружище, ты чувствуешь себя достаточно хорошо, чтобы мы могли отсюда уйти? Тут всё ещё не слишком безопасно, а ты и Нэнси замёрзнете насмерть. Вы промокли насквозь, и здесь собачий холод. — Конечно, всё нормально. Пойдём! Голос Уилла слабый, но решительный, и он, похоже, способен стоять на ногах, опираясь на брата, который обхватил его рукой. Он резко вздрагивает от холода. Нэнси изо всех сил старается сдержать собственную дрожь. Она не может не отметить, что входит в короткий список людей, «рискующих умереть от холода» по версии Джонатана Байерса. Ей хочется закатить глаза и одновременно улыбнуться: как бы он ни был на неё зол, он всё равно не может не проявлять заботу «мамочки-курицы» и переживать за её здоровье. Так типично… особенно если учесть, как мало он заботится о собственном. Она не удерживается от того, чтобы отчитать его в притворно серьёзном тоне. — Ты такой же мокрый, как и мы, и ты в одной рубашке, а здесь градусов восемь. Это ты замёрзнешь насмерть, если о тебе никто не позаботится. Она выпрямляется, чувствуя, как затекли колени после долгого неудобного положения, и машинально поднимает руку, чтобы коснуться гусиной кожи на левом предплечье Джонатана. Она тотчас же отдёргивает руку, заметив его лёгкую дрожь и удивлённый взгляд. Он смотрит на неё странно несколько секунд, будто решает какую-то сложную задачу. Что бы он ни нашёл, он улыбается ей — улыбкой, которая не доходит до глаз, — и берёт её за руку, мягко сжимая. — Да, ты правa. Как всегда. Пойдём. Нэнси не обращает ни малейшего внимания на взволнованный голос Эрики, требующий, чтобы они «шевелились», и игнорирует лёгкое движение, которым Джонатан пытается потянуть её за запястье. Она остаётся на месте и сжимает его ладонь в ответ, глядя на него с предельно серьёзным видом. Когда она говорит, даже если её тон звучит нарочито шутливо, она пытается донести до него нечто важное. — Нет. Это ты не прав… Я иногда бываю совершенно, абсолютно и возмутительно не права*. Иногда. Я говорю и делаю глупости. Иногда. И вот так просто его лицо озаряется. Он улыбается ей по-настоящему, искренне, и в его глазах вспыхивает тёплый свет. На мгновение она может забыть призрак Лонни и опасности Изнанки, демонов, бродящих по Хокинсу, и козни Векны. Потому что всех монстров можно победить. Потому что Уилл дышит, и Джонатан не сломлен. И однажды они больше не будут жить с этими призраками — И однажды они больше не будут терзаемы. ____________________________________________________________________ Примечания: Ну вот, конец главы получился немного приторно-милым — в угоду моей внутренней фанатке Jancy ^^ Слова, отмеченные звёздочкой, отсылают к сцене в лифте в больнице (3 сезон), где Джонатан извиняется перед Нэнси, используя эти выражения. За более подробным раскрытием той жёсткой ссоры, о которой здесь упоминается, следует отдельный связанный мини-фик, который я переведу в течение следующего месяца ;) Надеюсь, вам понравилось. Не стесняйтесь оставлять отзывы — как положительные, так и отрицательные :) Как и было сказано в предисловии, следующая глава будет посвящена Стиву; она будет немного легче эмоционально, и нашим героям, наконец, удастся выбраться из леса… или, по крайней мере, добраться до машины Джонатана. Медленное продвижение, я же говорила xD