Жажда

      Они двинулись дальше: вглубь тоннеля.       Стены покрыты плесенью, фонарь Гарри выхватывает сцены застывшей жизни: пустые койки, детские ботинки под лавкой, кружка, приржавевшая к полу. На одной из стен — почти стёршийся рисунок: кривые палочки и дом с солнцем. Поверх него кто-то крупно написал краской: «Не шумите».       Гарри смотрит на надпись, потом оглядывается на другие — на стенах и дверях. Всегда одно и то же: имена, предупреждения, координаты встреч. Люди писали их для тех, кто придёт после. Или не придёт. Последняя попытка оставить след, доказать, что они были здесь, что они пытались. Что ждали кого-то из близких.       Может, это единственное, что отличает человека от мертвеца: желание оставить послание. Даже если некому его прочитать; даже если слова сотрутся раньше, чем кто-то их найдёт.       Том идёт впереди, аккуратно отодвигает тележку, и всё же колёса царапают пол.       — Люблю, когда предупреждения не теряют актуальности, — бурчит.       Дальше — помещение побольше, похожее на столовую. Ряды столов, перевёрнутых и сложенных баррикадой у двери. На стене объявление с выцветшей надписью: «Пункты распределения. Медицинский блок». Стрелка указывает в тёмный коридор, ныряющий вправо.       Гарри медленно оглядывается.       — Здесь прожили пару лет, скорее всего, — тихо говорит он.       Замечает валяющуюся маску: высохшую и чёрствую на вид.       Том открывает один из стоящих ящиков.       — Пусто.       Он закрывает крышку, и пыль взмывает клубами.       — Даже если не растащили — сожрали всё. Хрен там что осталось.       — Будь потише, — просит Гарри.       — Лучше сразу согнать всё это дерьмо в одну кучу и выжечь к хуям, чем потом по углам вылавливать, как тараканов.       Гарри смотрит на него многозначительно, и Том кривится.       Они оба знают: может, дольше, но по одиночке или небольшими группами устранять легче.       Гарри подходит к стене и касается рукой ржавой таблички.       — Идём в медблок.       Если лекарства где-то и уцелели — то там.       — Склад оставим на десерт? — приподнимает брови Том.       Гарри кивает.       Идёт первым. Коридор к медблоку другой — стены плиточные, местами облупившиеся. Запах здесь сильнее: сладкий, удушливый, будто кто-то кипятил давно просроченное мясо. На полу следы колёс от каталок, опрокинутый катетер — шланг лежит высохший, как верёвка.       Том оглядывается и щурится.       — Знакомые декорации. Помнишь тот госпиталь на севере?       — Помню.       Гарри помнит всё. Возможно, в этом его проклятие.       Они проходят дальше. На двери впереди красным нарисовано «УГРОЗА ИНФЕКЦИИ», а под ней — тёмно-бурые давно высохшие и отчасти стёртые следы крови. Том касается замка; тот ржавый, но поддаётся. Дверь открывается с мерзким скрипом, и изнутри тянет затхлостью.        Разбросанные каталоги, стеллажи с треснувшими банками, пара наклонённых кроватей. В углу кренится шкаф с треснувшим стеклом — отражает свет фонаря. На мутном зеркале написано маркером: «ГРЕЙС, ЕСЛИ ВЕРНЁШЬСЯ — НЕ ВХОДИ».       Гарри останавливается, взгляд задерживается на надписи.       — Вошла или нет, — это даже не вопрос.       Том осматривает полки.        — А может, не успела свалить, когда запахло жареным.       Шторы, разделявшие палаты чуть дальше, обвисли серыми клочьями; местами ткань расползлась от плесени. Под первой — тёмный силуэт: высохший человек, будто бумажный; кожа да кости. Ещё два тела рядом на одной койке, словно боялись умереть поодиночке.       Дальше — больше.       Тела громоздятся у стен, у дверей, в углах. Десятки, может — больше. Кто-то лежит на полу, кто-то застыл у стеллажей. На одном участке — целая куча: руки, ноги, торсы, сплетённые в месиво. Непонятно, где кончается один и начинается другой.       Крови нет.       У окна — пятеро в ряд. Сидят, прислонившись друг к другу спинами. Головы повисли, руки сцеплены. Будто держались до последнего.       Воскообразные мумии.       Том приподнимает занавеску стволом, заглядывает дальше:       — Грёбаный музей самоизоляции — экспонатов до хуя.       Гарри обходит комнату медленно. Не смотрит на лица — на то, что от них осталось. Смотрит на детали: остатки капельниц, пустые банки из-под растворов, таблетки, рассыпанные по полу и превратившиеся частично в пыль.       На тумбочке у одной койки стоит пластиковый стаканчик. Внутри белый осадок.       — Отравились, — говорит.       — Я бы сказал, их траванули, — поправляет Том.       В запахе и правда есть что-то пластиковое… химозное. Не гниль, не разложение — другое.       Гарри поднимает стаканчик и нюхает. Морщится: синильная кислота, может быть. Или что-то похожее.       Том подходит, смотрит через плечо:       — Кто-то решил сэкономить на пайках?       — Возможно.       Гарри ставит стаканчик обратно и оглядывается. Слишком много тел для случайности. Все на койках и никто не пытался бежать. Значит, не знали. Или знали, но не сопротивлялись.       — Больные, старики, — говорит негромко. — Кто съедал больше, чем приносил пользы.       Том фыркает:       — Когда припасы кончаются — выбирают, кто доживёт до весны.       Гарри молчит. Знает: это не злоба, а факт. Так было всегда: в осаждённых городах, в лагерях, на кораблях без провизии сначала едят лошадей, потом — крыс. Потом решают, кто из людей лишний.       — Может, сами согласились, — добавляет Том. — Чтоб детям досталось. Вот только что-то явно пошло не так… Бунт на корабле, — усмехается. — Кто-то узнал, что бабушку траванули ради лишнего пайка — и началось.       Гарри кивает:       — Или кто-то обратился. Пока тут травили одних, снаружи сожрали других.       Том фыркает:       — Справедливость, блядь, восторжествовала. Убили слабых ради выживания — и сами сдохли через пять минут.       Гарри молчит. Смотрит на стаканчики и на койки. Представляет: кто-то раздавал их и говорил «это от боли»; смотрел, как люди пьют. А потом — крики снаружи, выстрелы, шум… Всё напрасно.       Трясёт головой и подходит к стеллажу, открывает пару ящиков; один пустой, в другом — бинты. Из третьего достаёт картонную коробку, чуть размокшую по краям. Внутри ампулы.       — Антибиотики, — говорит для Тома и поворачивается. — Проверь другие ящики. Ищи витамины, если есть.       Том вскидывает брови.        — Витамины? Правда? В аду, блядь, ищем витамины?       — Людям нужно держаться. Без них иммунитет падает, — спокойно отвечает Гарри, перебирая упаковки.       — Здесь половина давно перешла в категорию биоотходов, Гарри.       Но всё же слышно, как он копается в соседнем стеллаже.        — Нашёл. «Витамин Д». Срок годности истёк лет пять назад, но если ты хочешь накормить ими свой детский сад — пожалуйста.       Гарри молчит. Складывает всё, что выглядит пригодным, в мешок. Дальше — занавес за занавесом. Под одним — женщина с рукой, прижатой к груди, застывшая, как будто ждала, что боль пройдёт. За другим — трое: у одного бинт въелся в плоть и засох, сросся с костью; второй лежит у стены: голова запрокинута, рот открыт так широко, будто хотел закричать и не успел. Свернувшийся клубком третий зажал в одеревеневшей руке пустой шприц.       Гарри идёт дальше, проверяет каждый отсек. Под ногами хрустит стекло. На одной из каталок — остатки провода и бирка: «Инфекционный отсек. Доступ ограничен».       Том ногой приоткрывает погнутую дверь. Там комната для анализов: узкая, низкая, пропахшая химией и плесенью. Столы в беспорядке, стеклянные пробирки с мутной жидкостью накренились в пыльных подставках. Гарри скользит взглядом по столам, приборам: микроскопу с расколотой линзой, старому холодильнику, облепленному пожелтевшими наклейками biohazard. Всё законсервировалось в тот момент, когда кто-то вышел отсюда и не вернулся.       Он обходит стол, тянется к двери сбоку — та закрыта. Дёргает ручку и косится на электронный замок. Панель тёмная, а в щели — застывшая пыль.       — Чёрт…       Без толку жать на кнопку: без электричества замок мёртв, как и всё здесь.       Он уже собирается повернуться к Тому, чтобы спросить, сможет ли тот вскрыть замок, когда замечает у дальней стены решётку вентиляционной шахты. Открытую. Вокруг следы ржавчины и выбитые крепления — будто кто-то уже туда лез.       Гарри подходит и светит внутрь.       Шахта узкая, но поместиться можно. Он делает шаг ближе и заглядывает, пытаясь понять, куда она уходит.       — Похоже, через неё можно попасть внутрь, — говорит, когда Том останавливается рядом.       Он оценивает проём. Потом снимает с плеча ружьё и протягивает его Гарри.       — Оставайся здесь. Сам посмотрю, что там.       — Будь осторожен, — произносит Гарри напряжённо, принимая оружие.       Том поднимает на него взгляд и хмыкает:       — То есть не шуметь?       — И это тоже.       Том ставит ногу на край, вползает внутрь, цепляясь локтями. Металл гулко грохочет, выметается часть пыли и в нос ударяет запах ржавчины.       — Если через пять минут не вернёшься, полезу за тобой, — предупреждает Гарри.       — Через пять минут поймёшь, что я был прав и там ничего нет, — глухо доносится изнутри.       Последнее, что Гарри видит, — как ботинок исчезает за поворотом. Потом только звуки дают какую-то информацию: глухое эхо движения, лязг железа, затем короткое «дзынь» — будто Том задел решётку или сбросил что-то вниз.       Гарри смотрит на стену и напрягает слух, но это бесполезно: так никак. Возвращается к закрытой двери и замирает. Сначала тихо, но затем… Металл завывает, будто кто-то с силой ударил дверь изнутри. Ещё один звук: рваный как крик, но глуше. Гарри вскидывает голову, крепче сжимая ружьё…       Зачем Том его оставил?       Хмурится.       Из шахты доносится хрип, что-то ломается: железо, кости — трудно понять. Следом — визг вырываемого крепежа, глухие удары, будто кто-то швыряется чем-то об стены. Снова что-то грохочет и падает, разливаясь гулом по всему помещению. Раздаётся короткий треск — со стены на Гарри осыпается штукатурка; стеллаж грохочет и стекло сломанной дверцы бухается на пол. Тут же звучит рык, переходящий в рёв: такой, что пол вибрирует.       — Чёрт, — шепчет Гарри, оглядываясь.       Снаружи слышатся приближающиеся шаги. Будто кто-то медленно волочит ноги по плитке. Ещё, и ещё. Гарри снова коротко чертыхается, подхватывает фонарь и ныряет в шахту.       Металл холодный и липкий; пыль попадает в ноздри и режет горло. Хочется то ли чихнуть, то ли закашлять. Он ползёт вперёд, слыша, как с другой стороны продолжают приближаться шаги. А вот изнутри шахты отчётливо доносятся другие звуки: драки…       Хруст, удары, гулкое сопение.       Он ускоряется, дыша через раз.       Где-то впереди фонарь выхватывает чёрную дыру — решётка выбита, но не до конца. Гарри толкает её и выползает наружу, на секунду застывая.       Пол в чёрной крови. Повсюду ошмётки плоти, вывороченные тела, упавшие стеллажи и разломанные деревянные коробки.       Он поднимает фонарь — и в этот момент что-то с глухим свистом проносится рядом. От стены с влажным хлопком отскакивает голова и катится по полу, оставляя за собой бурую дорожку.       Гарри резко направляет свет туда, откуда прилетела голова.       Том.       Он стоит, распластавшись в хищной позе. Лицо искажено, рот в крови, вены вздулись, пульсируя, клыки блестят, глаза светятся алым. Кожа местами покрыта шерстью, когти отливают в свете фонаря. Труп, от которого тот только что оторвал голову, падает с глухим стуком.       Гарри делает шаг вперёд, и Том резко поворачивает голову к нему.       Рычание срывается низким грудным звуком. Он делает шаг навстречу, потом — ещё один. Под ногой что-то лопается. Задевает рукой стеллаж и отталкивает его, будто препятствие.       Гарри поднимает ружьё.       — Том.       Тот не останавливается, скалясь шире; глаза щурятся.       Гарри тихо, но жёстко приказывает:       — Sitz.       Воздух дрожит. Том замирает в полушаге; грудь ходит ходуном. Пальцы сжимают край стола — металл гнётся с визгом. Когти царапают поверхность, оставляют глубокие борозды. Несколько секунд слышны только хриплое дыхание и звук капающей с когтей крови.       Потом он медленно качает головой из стороны в сторону, словно разминает шею, и выпрямляется.       — Я же, сука, просил не подкрадываться со спины, — ворчит.       — Я и не подкрадывался, — парирует Гарри, подходя ближе.       Замечает след укуса на предплечье — глубокий и рваный. Но кожа уже начала стягиваться.       Том бросает взгляд вниз и дёргает плечом.       — Чёртовы мрази, — выдыхает. — Ненавижу этих тварей.       — Сколько их было?       — Хрен его знает… десятка два, если не больше, — бурчит он, проводя рукой по лицу. Размазывает кровь. — Набились сюда, как в консервную банку. Пришлось вскрыть.       — Надо было вернуться.       Том ухмыляется, и зубы сверкают в полутьме.       — Ага, и ты бы остался без своих, мать их, таблеток. — Он кивает на дальний стеллаж. — Вон твои сокровища, профессор гуманизма.       Гарри поворачивается — и правда: пыльные упаковки, банки, коробки. Половина разбита, но остальное зато целое на первый взгляд.       Том опирается на стену, тяжело дышит. Пот стекает по вискам и смешивается с кровью.       — Надеюсь, оно того стоило.       — Укус всего один? — уточняет Гарри.       Том фыркает, ищет глазами что-то под рукой, находит старую тряпку и вытирает предплечье. Кровь уже подсохла, но запах стоит отвратный.       — Один, — бурчит Том. — Зато теперь от меня несёт, как от выгребной ямы, — Швыряет тряпку в угол. — Ещё немного — и почувствую себя частью их блядского коллектива.       Гарри наблюдает молча. Том явно чувствует это, раздражённо скалясь.       — Всё нормально, — говорит, будто ставя точку.       Плечи дёргаются. Взгляд блуждает, не находит, за что зацепиться. Держит себя в руках — слишком явно. Мышцы под кожей напряжены и вздуты; пальцы дрожат, будто от холода, хотя здесь даже душно.       Том шумно выдыхает и проводит языком по клыку — привычное движение, когда злится или пытается сбросить напряжение.       — Всего один, — повторяет, уже спокойнее. — Просто знаешь, действует… Как всегда.       Он качает головой, хрипло усмехается и вытирает чёрную кровь со лба.       Гарри не отвечает. Подходит ближе и ставит на стол рюкзак; кладёт ружьё и достаёт контейнер, что дала Джинни, затем начинает сверять названия, когда слышит шаги за спиной.       — Если начну рычать или приставать — бей чем угодно, но не по лицу, — с едкой шутливостью тянет Том.       — Ты знаешь: я не против.       — Зато против я.       Гарри чувствует его дыхание над ухом: горячее, сбивчивое, пахнущее кровью и железом. Он делает вид, что занят делом: двигает пузырьки, сверяет названия, аккуратно складывает в контейнер. Даже замечает за лекарствами покрытые пылью коробки с витаминами. Фонарь в руке дрожит — от того, что Том двигается слишком близко; как зверь, не знающий, что делать с собственным телом.       Том обходит стол, цепляя плечом стеллаж, фыркает и глухо усмехается:        — Не знаю, как ты это выдерживаешь. От меня воняет, как от сгнившей кроличьей туши, а ты стоишь — будто не чувствуешь.       — Я многое не чувствую, — спокойно отвечает Гарри, не глядя. — Привык.       — Что от меня несёт?       Гарри кидает на него скептический взгляд.       — Ты знаешь, что я имею в виду.       — Да уж, — хрипло усмехается Том. — В туманных формулировках ты мастер.       Он склоняется ближе, и ладонь ложится на край стола рядом с рукой Гарри; пальцы вжимаются в металл.       — А вот мне всё время кажется, что я чувствую тебя слишком сильно.       Улыбка становится оскалом.       — И я, кажется, начинаю терять к чёрту самообладание, — продолжает тихо у самого уха.        — Тогда держись за стол.       Том гортанно смеётся.        — Да я держусь, Гарри. Только стол, сука, скользкий.       Чуть отстраняется. Проводит рукой по шее — пытается сбить напряжение. Дыхание неровное, глаза по-прежнему алые и светятся в темноте. Зрачки то расширяются, то сужаются — инстинкт борется с контролем.       — Хоть бы на минуту это прошло, — добавляет уже себе под нос.        Гарри смотрит на него поверх плеча:        — Пройдёт. Как всегда.       Между ними дрожащая тишина. Воздух густой и пахнет ржавчиной, кровью и чем-то ещё — живым… тем, что сводит Тома с ума. Он не отходит — стоит слишком близко. Настойчив, будто сам себе противоречит. В каждом движении чувствуется внутренний сбой: тело зовёт, мозг сопротивляется.       Гарри почти слышит, как его разрывает изнутри. Но делает вид, что не замечает.       Продолжает собирать лекарства, перекладывает пузырьки в контейнер, отмечает в блокноте названия. Размеренно — так, как всегда, когда хочет дать Тому время взять себя в руки.       Тот фыркает. Пытается сдержать раздражение, но выходит наоборот — дыхание становится громче. Гарри чувствует и его прожигающий взгляд, и сгущающийся вокруг запах: металлический с примесью звериного.       — Не делай так, — говорит, не оборачиваясь.       — Как? — Том всё ещё стоит впритык, и голос становится ниже. — Дышать? Смотреть? Хотеть?       Он почти касается губами его виска, и воздух пульсирует.       — Именно, — продолжает Гарри спокойно. — Ты теряешь голову.       Сам сказал, что против. Да и объективно: у них нет времени на отвлечения.       — Я теряю её только рядом с тобой, — цедит Том, прижимаясь.        Ладонь скользит к его поясу, и пальцы замирают на ткани: борьба с самим собой продолжается. Гарри чувствует тепло через одежду и дрожь от сдержанного желания и не двигается. Знает: Том всё равно послушает.       — Отойди, — произносит негромко.       — Не могу, — глухо отвечает Том. — Ты пахнешь как… дом. И как грёбаная ловушка.       Касается носом его шеи и вдыхает. По коже пробегают мурашки. Секунда — и напряжение заставляет мышцы деревенеть.       И вдруг сверху раздаётся глухой удар, а за ним — скрежет. Из вентиляционной шахты с грохотом валится что-то, ударяясь об пол.       Гарри успевает вскинуть фонарь, видя пытающегося подняться мертвеца. Том рычит и одним движением срывается вперёд, хватает того за голову и отрывает её от тела. Слышится смачный хруст. Он отпускает тушу, и дыхание становится тяжелее.       — Да чтоб вас всех, блядь, — рявкает, пинает труп в бок так, что тот врезается в стену. — Как сраные тараканы, сука, лезут из каждой дыры.       Гарри даже шагу не успевает сделать, как Том оказывается рядом: движется рывком, будто сорвался с цепи. Хватает Гарри за затылок и тянет к себе. Поцелуй как удар: яростный, голодный и с привкусом железа. Зубы впиваются в губу, клыки царапают кожу. Гарри глухо выдыхает и инстинктивно упирается ладонями в грудь, пытается остановить его, но Том только сильнее сжимает — не может оторваться. Слишком горячо… живо; слишком близко. В глазах мелькает отблеск звериного — тот самый, что Гарри всегда видит перед тем, как всё летит к чертям.       Он сдаётся.       Пальцы хватаются за ткань, спина ударяется о стол, контейнеры с лекарствами дребезжат, и Том утягивает его к противоположной стене. Он глухо рычит, прижимая, будто пытается вдохнуть внутрь. Гарри отвечает тем же: это реакция, химия, инстинкт… Память тел, которые давно перестали быть раздельными.       Руки скользят по спине, и Том подхватывает его под бёдра, держа на весу. Вжимается, распластав по стене. В нос ударяет едкая вонь, но Гарри плевать. Он снова абстрагируется. Секунда — и весь мир снова сжимается до звука: хрипа, шороха одежды, гула крови в ушах.       Том прерывает поцелуй, прижимается лбом ко лбу и выдыхает со свистом.        — Вот же ж, блядь, не умею останавливаться, когда дело касается тебя.       Гарри улыбается.        — И никогда не умел.       Их дыхания снова смешиваются, и на этот раз Том не двигается. Только держит — не решается отпустить       В этот момент рация оживает.       Майкл.