Жажда

      Пыль висит в воздухе плотной завесой, будто свет пробивается сквозь старую вату. В бывшей читальной зале пахнет бумагой, железом и слабо — варёным кофе с кухни этажом выше. На стенах облезшие плакаты: «Чтение — путь к будущему». Кто-то когда-то написал рядом: «Какому, блядь, будущему?!»       Дети сидят за длинным столом, подперев щёки ладонями. Им по семь, восемь, десять — и у всех одинаковое выражение лица: сосредоточенное. Стараются не шуметь, словно любая громкая мысль может привлечь что-то из-за стен. Гарри ходит вдоль доски — старой грифельной и с трещиной посередине. Кусочек мела скрипит при каждом касании.       — Итак, — говорит он приглушённо, — слово должно заканчиваться на ту же букву, с которой начинается следующее.       Делает паузу и разворачивается.       — Придумайте цепочку.       Мик, самый младший, морщит лоб.       — Ночь… человек… хлеб… больница.       Он смотрит на Гарри в ожидании наказания. Сара прыскает:       — Больница — это кошмар.       Гарри улыбается одними глазами.       — Правило запомнил, а что такое больница — потом расскажу.       Он обходит стол, аккуратно поправляет Саре воротник. Снаружи где-то щёлкает выстрел: далеко и всё же узнаваемо.        Дети замирают. Гарри не двигается, прислушивается, потом спокойно говорит:       — Всё хорошо. Продолжаем.       Ему верят. Всегда верят.       Дверь скрипит. Он знает, кто там, не оборачиваясь.       Том стоит в проёме, прислонившись плечом к косяку. Куртка во влажных пятнах мазута, в руках полуразобранный карабин, волосы спутаны; прищуренные глаза скользят по комнате: дети, доска, Гарри.       — Собрание через двадцать минут, — бросает он хрипло. — Опять будут орать про солярку.       — Постарайся не орать в ответ.       Том раздражённо усмехается:       — Без гарантий.       Разворачивается и уходит.       Дети снова берут карандаши — в новом мире их легко найти: детей стало на порядок меньше, а мертвецы не рисуют. Гарри садится на край стола и закрывает глаза. В подвале гудит генератор — ровное урчание, напоминающее: жизнь всё ещё продолжается.       Если Том сам пришёл — значит, будет вылазка.       Всё остальное можно отложить…       Но не это.                     

      

***

      

      Читальный зал внизу переделан под штаб.       Столы сдвинуты буквой П, в углу — карта города: исчерканная маркером, утыканная стикерами, перетянутая изолентой. На стене висит выцветшая табличка «Эвакуационный сектор С». Никто не снял — память о старом порядке.       Кертис стоит у карты, руки держит в карманах, смотрит тяжёлым взглядом… Всё тот же — челюсть сжимается, когда кто-то перебивает, пальцы постукивают по столу, пока ждёт тишины. На нём старая полицейская куртка, перешитая и протёртая, но он её не снимет: нашивки давно ничего не значат, а привычка командовать осталась.       Дин снова спорит с ним про генератор, Джинни листает блокнот, не поднимая головы, Невилл что-то шепчет ей на ухо, указывая на список пайков. Мэгги сидит сбоку с самодельной сигаретой в зубах, закинув ногу на ногу — Гарри не рискнул бы утверждать, что она туда накрутила. Тем не менее расклад прежний: полицейский, инженер, фельдшер, агроном и охранник — маленькое правительство конца света.       Вдоль стен — остальные: добытчики, механики, несколько молодых, которых только начали выпускать за периметр.        — Генератор не протянет ещё неделю, — Дин стучит ручкой по карте. — Мы и так гоняем его на пределе. Радиаторы свистят, трубы ржавые, вентиль течёт…       Кертис хмурится.        — Что нужно?       — Запчасти. И топливо. Или готовьтесь к вечерам при свечах.       — С топливом всё так же, — вмешивается Мэгги, затягиваясь воображаемым дымом. — На северные склады давно никто не заглядывал, а южные — выжжены подчистую.       Джинни тихо добавляет:       — Антибиотиков осталось только для экстренных случаев. Если кто-то подхватит воспаление — ничем не помогу.       Кертис цокает.       — Значит, приоритет — топливо и аптека.       — Хотелось бы найти что-нибудь сладкое: шоколад или сухофрукты — для детей, — говорит Гарри негромко. Скорее себе, чем им.       Мэгги хмыкает, не поднимая глаз:        — Для детей, конечно. Потом закутаем их в одеяла и расскажем, как здорово голодать при свечах.       — Ты как всегда, — Дин не сдерживает ухмылку.       Майкл бросает короткий взгляд исподлобья.       — Спасибо, Гарри, но сейчас у нас другие приоритеты.       Том сидит, облокотившись на стену, и постукивает ногтем по корпусу гильзы.       — Конечно. Приоритеты. Особенно у тех, кто проебал всё что можно и теперь делает вид, будто так и планировалось. Может, пора признать, что кто-то тут давно не тянет на звание начальника года?       Повисает тишина, как перед грозой.       Гарри мысленно вздыхает, а Мэгги вскидывает брови:        — Ты это кому сейчас, Риддл?       — Да хоть тебе, — скалится Том. — Или ему, — кивает на Кертиса. — Какая разница. Половина из вас до сих пор верит, что если натянуть старую форму, власть воскреснет. А власть сдохла вместе с законом. Не заметили?       — Зато дисциплина осталась, — холодно произносит Кертис. — И ты сидишь здесь только потому, что Гарри за тебя заступился.       Том усмехается, не поднимая головы.       — Потому что он умеет отличать тех, кто работает, от тех, кто просто пиздит на собраниях.       — Хватит хамить, — вмешивается Мэгги.       — А что, врать приятнее? — Том откидывается на спинку стула; гильза перекатывается между пальцами и щёлкает. — Всё ещё играете в комитет, будто кто-то, блядь, там, наверху, выдаст вам медаль за примерное поведение.       — Осторожнее, — Кертис делает шаг вперёд. — Здесь тебе не бар, где можно орать, что в голову взбредёт.       — Да ладно, — Том криво ухмыляется. — Просто забавно слышать про дисциплину от людей, которые ссут под себя при первом шорохе после заката. Все такие правильные днём, а ночью ждёте, чтоб кто-то вроде меня пошёл и спас ваши жопы.       Гарри молчит, пока не замечает, как Кертис делает ещё шаг вперёд. Тогда тихо окликает:       — Том.       Тот щурится — гильза замирает между пальцами — и замолкает.       Гарри переводит взгляд на стол. Кто-то уже нервно листает бумаги, будто хочет стереть из памяти последнюю минуту и не обращать внимание на напряжение, повисшее в воздухе. Майкл выдыхает, медленно выпрямляется и снова засовывает руки в карманы.       — Ладно, — говорит глухо. — Вернёмся к делу.       Мэгги стучит ногтем по краю стола.       — Складов мы уже перебрали хуеву тучу. Есть только один вариант, который пока не проверяли — северо-восточный сектор: район старого госпиталя «Сент-Брайар».       Дин фыркает:       — Это ж в паре кварталов. Там всё выгорело.       — Не всё, — вмешивается Джинни. — Джейкоб смотрел реестр медицинских учреждений. Под ним числилась база, что-то вроде лаборатории.       Кертис поднимает взгляд.        — Я слышал что-то про старую программу — ещё до конца, — качает головой Невилл. — Якобы исследовали заражённых, когда они только начали появляться.       — Ерунда, — бросает Дин. — Никто не пережил первые штурмы.       — Не факт, — Мэгги тушит сигарету о край стола. — Если база была военной, могли и закрыться. Наверху выгорело, а под землёй — нет.       Кертис проводит ладонью по подбородку.       — Название?       Джинни листает блокнот.       — «Вестгейт Медикал», — читает. — Так, кажется. По документам вроде как исследовательская ветка Министерства здравоохранения.       Том хмыкает, не поднимая взгляда.       — Отлично. Осталось только проверить, не ходят ли там твои лабораторные крысы на двух ногах и с отвисшими челюстями.       Гарри смотрит на него и в который раз мысленно вздыхает.       — Значит так, — говорит Кертис. — Проверим район. Если повезёт — найдём следы этой вашей лаборатории. Если нет — хотя бы зачистим новый сектор.       Он закрывает блокнот и смотрит исподлобья.       — Завтра. На рассвете.       Люди начинают вставать; стулья скрипят, гул голосов возвращается. Мэгги, проходя мимо Гарри, говорит:       — Держи своего пса на коротком поводке. В следующий раз никто между ним и Кертисом не влезет.       Гарри не отвечает. Кивает и идёт следом за Томом — тот уже направляется к выходу, сунув руки в карманы. Хмурый, разумеется, но относительно спокойный.       Снаружи, за заколоченными окнами, серый свет ползёт по стенам — вечер тонет в пыли. На лестнице пахнет гарью и чем-то едва уловимо живым — влажным воздухом из проржавевших труб. Между полок, где когда-то стояли романы и энциклопедии, теперь лежат ящики с патронами, аптечки с облупившимися крестами, пустые канистры и связки верёвок. Тысячи книг собраны в дальнем крыле: стопками, целыми башнями — не лучший способ сохранить историю, но выбирать не приходится.       На втором этаже у окна сидит Лиза — смотрит в никуда, обхватив колени руками. Рядом Маркус чинит рацию, разложив детали на грязной тряпке: пинцет, паяльник, скотч. Провода торчат во все стороны. Он не поднимает головы, когда мимо проходят.       Из бокового коридора выбегает Кэрол — босая, в растянутой футболке. Лицо мокрое, глаза красные. Пролетает мимо, не глядя, исчезает за поворотом. Никто не окликает. Кто-то вздыхает:       — Опять мать сорвалась.       Том идёт первым, не оглядывается. Звук ботинок эхом отдаёт по стенам. Мимо — дверь с надписью «Персонал». За ней слышен приглушённый спор: Мэтью требует вернуть одеяло, Сэм в ответ клянётся, что ничего не брал.       У лестницы на третий этаж — самодельный стенд: фотографии, имена, даты. «Пропал». «Не вернулся». «Умер от ран». Кто-то приколол новую бумажку — мужчина лет сорока, улыбается на выцветшем снимке. Под фото написано карандашом: «Дэвид Кроули. 12.10. Укушен».       Рядом со стендом — ящик для пожертвований: пустой, если не считать ржавой батарейки и одинокой пуговицы.       Наверху находится терраса — бывшая кофейня и смотровая площадка библиотеки. Лежат мешки с песком, сложенные в два ряда, ящики с патронами, два прожектора на штативе и старый турникет, превращённый в барьер: чтобы никто не свалился с крыши. Или не спрыгнул.       Вдоль стены — теплица: вытянутая, из кусков поликарбоната и пластиковых рам, скреплённых проволокой и изолентой. Внутри горят маленькие лампы — тёплый свет колышется между рядами зелени. Помидоры, салат, что-то похожее на капусту. Невилл проводит там часы, склонившись над ящиками с землёй. Говорит, что это единственное, что ещё имеет смысл.       На перилах сохнет бельё — серое, застиранное до дыр. Чья-то футболка хлопает на ветру. Рядом — самодельная ловушка для дождевой воды: пластиковые бутылки, привязанные к жестяному жёлобу. Вода мутная, но её кипятят и пьют, чтобы экономить запасы. Чистую возят с рудника за городом — раз в месяц, на старом грузовике. Каждый такой выезд — риск: шум мотора собирает их стаями.       Том проходит мимо теплицы, кидает короткий взгляд внутрь, где в земле торчат бамбуковые подпорки.        — Невилл, сука, хоть в аду сад разобьёт, — бурчит он без особого раздражения.       Гарри спокойно отвечает, глядя на влажные стёкла:       — Если бы не он, ты бы ел одни консервы.       — Консервы хоть не дохнут от грибка, — отрезает Том, подходя к перилам.       Он останавливается у края. Внизу — весь квартал: улицы, затянутые бурой сеткой; автобус, врезавшийся в стену; обугленные антенны. Между домами тянется дымок от костра. Вдалеке — колокольня без колокола, на ней потёртый флаг ещё одного убежища. Опустевшего год назад.       Том достаёт сигарету, зажимает между губами, но не зажигает.        — Эта их «лаборатория», — говорит хрипло. — Если она вообще есть, то там не лекарства, а та самая дрянь, с которой всё началось.       Гарри подходит ближе.        — Может быть. Но если там хоть что-то сохранилось — придётся рискнуть.       Том фыркает.       — Всё ещё хочешь спасать этот грёбаный зоопарк.       — Я не хочу быть одиноким, Том, — пожимает плечами Гарри.       Риддл кривится, но проглатывает комментарий.       Ветер тянет запах земли из теплицы, смешанный с гарью и пылью снизу. Где-то гремит металл — кто-то задел ограду. Том поворачивает голову, слушает, потом снова замирает.       — Завтра будет дерьмовый день, — хрипло говорит он.       — Они все такие.       Том бросает короткий взгляд на Гарри.       — По пути надо будет заскочить ещё в одно место.       Гарри кивает.       Куда угодно: времени у них полно — чтобы умереть.       Он делает шаг, собираясь уйти, потом замирает — в следующую секунду Том рвёт дистанцию на куски. Хватает за руку, тянет к себе: резко и с тем звериным голодом, что кипит в нём всегда.       Спина Гарри врезается в холодный металл перил, и это только сильнее раззадоривает Тома: он накрывает его рот своим и давит губами так, будто хочет оставить след. Поцелуй грубый, голодный, злой — насильственный. Гарри выдыхает прямо ему в губы — тело откликается быстрее разума: пальцы скользят по воротнику куртки, цепляются; ногти царапают кожу под тканью.       Он не отталкивает. Наоборот — приоткрывает рот, позволяет Тому вылизать нёбо; позволяет мокро и горячо столкнуться языками. Металл перил врезается в поясницу: зуд смешивается с жаром, который разливается по жилам. Том прижимается всем телом — бёдрами и грудью, — и Гарри чувствует его пульс сквозь одежду, чувствует, как напряжены мышцы под ладонями. Дыхание сбивается — становится рваным. Зубы прикусывают нижнюю губу: достаточно, чтобы кожа лопнула.       Когда Том наконец отрывается, между ними остаётся тонкая нить слюны. Дыхание смешивается, и на губах блестит кровь.Том проводит языком — медленно и смакуя вкус, а затем ворчит:        — Как же мне всё это заебало. Сидеть, слушать, смотреть, как эти придурки делают вид, что всё под контролем.       Гарри сглатывает. Привкус железа остаётся во рту.       — Sitz, — ласково приказывает.       Том скалится, клацнув зубами.       — Весёлая медсестричка идёт за тобой, — произносит в следующую секунду и отступает.       Гарри успевает только бросить взгляд через плечо — и дверь скрипит.       На пороге появляется Джинни. Свет из теплицы ложится на осунувшееся лицо неровно — золотом и чем-то, похожим на тревогу.       — Прости, — говорит она тихо. — У тебя есть минутка?       Том бросает на неё косой взгляд, но никак не комментирует.       — Минут у меня много, — отвечает Гарри с лёгкой улыбкой.       Она кивает, но не двигается — не уверена, стоит ли говорить при Риддле.       — Внизу, — добавляет после паузы.       Гарри следует без слов.       Медотсек устроили в бывшем читальном крыле.       Вдоль стен стоят металлические стеллажи, забитые коробками с лекарствами. Старые аптечки с ржавыми замками, стопки бинтов, рулоны марли, перевязанные верёвкой. На ярлыках ещё угадываются выцветшие логотипы NHS.       Пахнет спиртом, перекисью и чуть — сырой бумагой, которую так и не убрали из-под нижних полок. На месте стойки регистрации — стол, заваленный ампулами, шприцами, пустыми блистерами и какими-то свёртками.       Джинни отодвигает стул ногой и включает лампу; свет тускло вспыхивает и чуть дрожит.       — Я не хотела говорить при всех, — начинает она нервно. — Это насчёт лекарств.       Гарри садится на край стола, наблюдая, как Джинни роется в коробках.       — Что случилось?       — Витамины, — шепчет она, прикусывая губу. — Те, что были для детей. Их почти нет. И... — делает паузу, — нужны для беременных.       Гарри хмурится.       — Кто?       Джинни качает головой, не поднимая глаз.       — Она просила не говорить.       — Это всё равно станет известно.       Гарри произносит это без упрёка — констатирует факт.       — Знаю, — шепчет Джинни. — Просто пусть у неё будет хоть день покоя. Один день, Гарри. Всего один.       Она опускается на табурет напротив, руки дрожат — мелко, но заметно. Сжимает их в замок, будто это поможет.       — Я нашла тесты. Старые, просроченные. Думала, не сработают, но... — Голос срывается. — Всё подтвердилось. Я не знаю, что ей сказать. Как сказать. Это ведь не радость — приговор. Что это за жизнь, Гарри? Растить ребёнка среди мёртвых? Кормить его тем, чего едва хватает остальным? Каждый день бояться, что он закричит не вовремя, что кто-то услышит?       Гарри долго молчит.       Мыслей много, но ни одна из них — не панацея.       — Жизнь не спрашивает, готов ли ты, — наконец говорит он. — Она просто случается. Даже здесь. Особенно здесь.       Многим не хватает тепла. Удовольствий осталось мало: еда пресная, сон беспокойный, дни одинаковые. Поэтому люди цепляются за то немногое, что ещё доступно: за секс в тёмных углах, за объятия, за минуты забвения, когда можно не думать о завтрашнем дне.       Гарри это понимает. Понимает, почему кто-то заводит связи, зная, что они могут оборваться в любой момент. Почему кто-то рискует, не думая о последствиях. Потому что если не цепляться за эти крохи жизни — останется только выживание, а выживание без жизни — медленная смерть.       Джинни слабо усмехается, а в глазах дребезжит усталость.       — Ты говоришь так спокойно... Иногда мне кажется, тебе вообще не страшно. Почему?       — Страшно, — отвечает он. — Просто если все начнут дрожать, паника сожрёт нас быстрее, чем голод.       Она кивает. Взгляд мутнеет от влаги.       — Всё разваливается, Гарри. Каждый день я жду, что свет погаснет навсегда, что кто-то не вернётся, что кто-то просто... сдастся. А я… считаю таблетки аспирина и бинты, бормочу «всё будет хорошо», будто это хоть что-то меняет.       Он кладёт ладонь ей на плечо и сжимает.       — Ты делаешь больше, чем думаешь. Если бы не ты, половины из нас уже не было бы.       Джинни резко выдыхает, как будто эти слова сломали последнюю преграду.       — Что это за мир… — шепчет она. — Где беременность — горе, а забота — роскошь?       Она закрывает лицо ладонями, потом — тянется к Гарри. Лбом прижимается к его груди, и он не отталкивает. Стоит, чувствуя, как она всхлипывает. Руки поднимаются, чтобы обнять, но так и остаются на полпути, бессильно опускаясь вдоль тела.       Наверху скрипит чья-то дверь.       — Отдохни, — шепотом говорит Гарри. — Завтра будет долгий день.       Джинни отстраняется, быстро вытирает глаза тыльной стороной ладони, кивает.       — Не знаю, будет ли там хоть что-то, но…       — Я посмотрю, — обещает он.       Разворачивается и выходит, не оборачиваясь.