Жажда

      — Условия были другими, мистер Поттер, — Гриндевальд даже не касается свёртка, лишь скользит по нему равнодушным взглядом. — Живая Лета Лестрейндж. Или хотя бы рука. А не… фрагмент.       — Лета попыталась отступить и подорвала несущие опоры склада, когда поняла, что загнана в угол. Обрушение было масштабным. Я едва сумел раскопать её руку, сэр, и, разумеется, мешкать не стал — сами понимаете почему.       Гриндевальд некоторое время смотрит на Гарри, и он добавляет с прохладцей:       — Можете отправить людей с лопатами — раскапывать завалы, — но я предположил, что вам важно кольцо, а не гниющие под тоннами камня останки.       На лице Гриндевальда медленно проступает тонкая, неправильная, похожая на кривой росчерк пера улыбка.       — Вы правильно подумали, — мягко произносит он. — Хотя я бы предпочел лично преподать ей последний урок. Впрочем… мёртвые уроков не усваивают.       Гриндевальд снимает кольцо с оторванного пальца, брезгливо оттирает его от пыли и крови и тут же кладет на полированную поверхность стола. Чёрный камень глухо стукается о дерево. Останки он заворачивает обратно в ткань, даже не глядя.       — Координаты склада? — спрашивает, не поднимая глаз от кольца.       — Третий сектор. Бывший логистический комплекс.       Гриндевальд кивает и жестом подзывает эмиссара. Тот подходит бесшумно и принимает окровавленный свёрток.       — Отправь группу зачистки. Проверьте координаты, которые дал мистер Поттер. Если найдете тело — доставьте мне. Если нет — просто убедитесь, что там действительно могильник.       Эмиссар коротко кланяется и исчезает за дверью.       Гарри надеется, что Том не вернётся на склад и не увидит, что там произошло; ещё он надеется, что Том прислушался к оставленному им сообщению и остался в Башне.       Гриндевальд тем временем убирает кольцо в карман жилета и поднимается из-за стола.       — Результаты будут через некоторое время, — замечает он светским тоном. — Не желаете прогуляться, мистер Поттер? Я бы хотел показать вам, что на самом деле представляет из себя Нурменгард.       Нежелательно.       Вероятность того, что Том проигнорировал приказ, слишком высока. Он вполне может уже мчаться сюда — наплевав на план и осторожность, ведомый лишь инстинктами. Если он ворвётся сюда сейчас — с оружием наперевес и жаждой крови, — вся выстроенная Гарри игра рассыплется в прах. Но и отступать нельзя. Попытка уйти или отказ от «экскурсии» станут сигналом: гость нервничает, гостю есть что скрывать. Гриндевальд и так подозревает — это видно по тому, как застыла его вежливая, даже отеческая улыбка. И если он откажется сейчас или попытается уйти — подозрения превратятся в уверенность.       — С удовольствием, — кивает Гарри, изображая вежливый интерес.       — Чудесно, — тянет Гриндевальд, обходя стол. — Кстати… А где же ваш «охранник»?       — Если бы он не задержал Лету, она бы ускользнула, поэтому ситуация с обвалом его… несколько потрепала, — гладко стелет Гарри, продолжая игру в намёки. — Он остался в Башне.       Гриндевальд смотрит на него долгим взглядом, потом медленно кивает:       — Понятно.       Не верит; или верит, но не до конца.       — Пойдемте, — он указывает на дверь.       Гриндевальд идёт уверенно, задавая темп. Гарри держится на шаг позади — послушной тенью, старательно отыгрывая роль впечатлённого гостя. Надежда на то, что это выглядит убедительно, — единственное, что сейчас остаётся.       Под ногами всё тот же безупречный мрамор, в воздухе — стерильная свежесть, от которой с непривычки першит в горле. Забавно. Нурменгард не выглядит ни как тюрьма, о чём кричал мальчишка, ни как командный пункт, ни как бункер. На деле это дворец. Пусть и весьма скромный по меркам павших монархий, но вызывающе роскошный для конца света.       — Здесь раньше был архив, — бросает Гриндевальд через плечо, не замедляя шага. — Потом лаборатория. Теперь — сад.       Они сворачивают за угол, и Гарри невольно задерживает взгляд на стеклянных стенах. За ними — буйство зелени: ровные ряды грядок, деревья в кадках и даже цветы.       — Гидропоника? — спрашивает он машинально.       — Наша доработка, — кивает Гриндевальд. — Пришлось адаптировать технологии под новые реалии.       Гарри мысленно ставит галочку.       Что ж, он оценил вклад.       — Жилые сектора занимают три этажа, готовим четвёртый, — продолжает Гриндевальд, махнув рукой в сторону восточного крыла. — Там классы и мастерские. Могу показать, если интересно.       — Покажите.       Гриндевальд принимает его тон за искренний интерес. В его голосе появляются нотки гордости создателя:       — Изначально это здание проектировалось как отель класса люкс. Казино в цоколе, рестораны, спа, конференц-залы. Тогда любой предприниматель обязан был вставить в проект пару красивых слов о «чистой энергии», чтобы пройти комиссию и получить субсидии. Возможно, пару хлопков по спине от министра. — Он усмехается. — И, разумеется, место на обложке BusinessTraveller, номинацию от World Luxury Hotel Awards, пару громких интервью о «будущем устойчивых городов» — инвесторы это обожали. А я получал то, что действительно важно: лояльность чиновников и доступ к закрытым переговорам о городском развитии.       — И вы так просто рассказываете об этом? — уточняет Гарри.       Гриндевальд останавливается и оборачивается, глядя на него с лёгкой насмешкой.       — А вы побежите докладывать Дамблдору, мистер Поттер?       — Он теперь предпочитает имя «Майкл Кертис».       Улыбка Гриндевальда на мгновение застывает, становясь похожей на трещину в фарфоре.       — Что ж, люди часто меняют имена, когда хотят спрятать то, кем были. Или кем были с кем-то.       Гарри улавливает этот нюанс — искру живой злости, которая на секунду прорывается сквозь ледяное спокойствие. Мёртвое прошлое не порождает столь ярких эмоций.       — Майкл признал, что вы были знакомы, — Гарри тянет за эту ниточку осторожно, проверяя натяжение. — И описал вас весьма красочно, мистер Гриндевальд.       Тот мягко усмехается.       — А он… — Гриндевальд замолкает на долю секунды, словно подбирая слово, и продолжает с лёгким оттенком снисхождения: — Он всегда был болтлив. Особенно в те годы, когда наивно полагал, что любой конфликт можно решить с помощью дипломатии.       Гарри мысленно хмыкает.       Болтлив — не совсем то слово, которое он применил бы к Кертису, но люди меняются. Или надевают маски.       — Скажите, мистер Поттер, — тон Гриндевальда меняется, становясь вкрадчивым. — Если бы вы нашли способ изменить человека, который вам дорог… исправить его «недостатки» ради его же блага, вы бы воспользовались им?       — Нет.       Ответ вылетает мгновенно. Гарри даже не задумывается: это вопрос с подвохом, но яма, которую роет Гриндевальд, предназначена не для него.       — Умно, — произносит тот негромко, с тенью одобрения. — А вот ваш Кертис воспользовался бы: он всегда верил, что знает, как «спасти» людей. Даже тех, кто об этом не просил.       Они проходят под высокими арками; шаги гулко отражаются от сводов, звуча как удары метронома.        — А что же вы? — спрашивает Гарри.       — Я создаю условия. Кто выживает — тот и достоин.       — Удобная политика.       — Рабочая, мистер Поттер. Особенно теперь.       Гриндевальд толкает тяжелую дверь, и по ушам ударяет металлический лязг и гул работающей техники.       Одна из мастерских.       Ничего принципиально нового, но масштаб впечатляет. Везде столы, заваленные разобранными генераторами и блоками питания, мотки проводов, инструменты, которые могли бы заставить Дина пустить слезу зависти, и люди — работники. Гарри бы даже сказал: занятые делом специалисты.       Гарри идёт следом, и взгляд сам цепляется за знакомую фигуру в дальнем конце зала. Оливер сосредоточенно разбирает какой-то прибор. Выпрямляется, вытирает руки ветошью, что-то говорит сидящему рядом мужчине; тот кивает.       — Он хорошо влился, — замечает Гриндевальд, перехватив взгляд Гарри. — Превзошёл мои ожидания.       — У него не было выбора.       — Выбор есть всегда, — мягко возражает Гриндевальд, останавливаясь у верстака и проводя пальцем по чистой поверхности. — Люди инстинктивно идут туда, где тепло, где есть еда и цель. Среда формирует решение, мистер Поттер. Но финальный шаг человек всегда делает сам.        Гарри переводит взгляд с Оливера на Гриндевальда.       — Если среда настолько диктует условия, то тот, кто её формирует, управляет каждым шагом, разве нет?       — Я предлагаю рамки, а они уже сами выбирают, смогут ли жить внутри них.       — А выбирать приходится между выживанием и… чем? — Гарри чуть склоняет голову, глядя в упор. — Свободой?       — О, — Гриндевальд приподнимает бровь. — Неужели я слышу эхо слов Альбуса? Он тоже обожал эту ложную дихотомию: «свобода» против «безопасности». Хотя сам — и тогда, и сейчас — неизменно делает выбор в пользу второго.       Гарри не отвечает. Он смотрит на Оливера — тот смеётся над чем-то, что сказал напарник.       — Он счастлив, — негромко произносит Гриндевальд. — Разве это преступление?       Кто бы мог подумать, что он будет обсуждать природу счастья с Гриндевальдом. Но любая тема хороша, чтобы потянуть время.       Прошло шестнадцать минут.       — Сложный вопрос, — наконец отзывается Гарри. — Счастье всегда кажется простым и правильным, пока смотришь на него со стороны.       Гриндевальд чуть поворачивает голову, ожидая продолжения.       — Но разве счастье — это состояние? — Гарри встречается с ним взглядом. — Это сделка, мистер Гриндевальд. Компромисс между тем, чего человек жаждет, и тем, что он согласен отдать взамен. — Он кивает в сторону Оливера. — Если вы привели меня сюда ради демонстрации, то я увидел не счастье, а забвение. Его улыбка — это результат того, что он научился не думать о том, чего лишился.       — Спрошу вашими же словами: а разве память — не слишком тяжкая ноша для тех, кто просто пытается выжить? — парирует Гриндевальд.       Гарри сдерживает горькую усмешку.       — В ваших руках это «счастье» работает как наркотик: не лечит, но отключает сознание; работает, как анестезия: снимает боль, но не лечит рану. И тот, кто раздаёт волшебную таблетку, точно знает, как управлять теми, кто привык жить без боли.       Лицо Гриндевальда едва заметно застывает, теряя налёт мнимой добродушности.       — Хотите сказать, мистер Поттер, что я торгую… счастьем?       — Вы превратили комфорт в новую религию, а себя назначили её верховным жрецом. Людям легче быть сытыми, чем свободными — тут вы правы. Сытых не нужно ломать, достаточно вовремя наполнять кормушку.       Гарри бросает последний взгляд на Оливера, который увлечённо копается в механизме, и поворачивается к Гриндевальду.       — Так что да. Вы делаете людей не счастливыми, а удобными. Счастье — ваш опиум, а вы — тот, кто контролирует дозировку.       Вот только вряд ли это продлится долго.       — Забавно, — произносит Гриндевальд, и уголок его рта дёргается в кривой усмешке. — Как вы умудрились переврать Маркса лучше, чем студенты в подпольных кружках.       Он делает шаг вперёд, сокращая дистанцию, и взгляд его становится цепким.        — Опиумом называли утешение, мистер Поттер. Вздох угнетённой твари. Вы же превратили обезболивающее в заговор, а священника — в наркодилера. — Он качает головой. — Удивительная человеческая привычка: если правда не устраивает, её всегда можно исказить, пока она не станет удобной.       Гарри всё же усмехается.       — Утешение становится оружием власти ровно в тот момент, когда кто-то монополизирует его источник, — парирует Гарри. — Когда вера превращается в способ усмирить голодных, укротить отчаявшихся и приручить бунтарей. Такое утешение опасно, потому что оно не устраняет причину болезни. Оно просто учит пациента умирать тихо.       — И что же вы предлагаете? — на губах Гриндевальда появляется снисходительная улыбка. — Уничтожить поселение мертвецов, чтобы пытаться остановить закат нашей цивилизации?       — Кем бы я был, если бы думал, что это возможно? — Гарри чуть разводит руками. — Идеалистом? Романтиком? Или просто идиотом?       — Всем сразу, — отзывается Гриндевальд, и напряжение в его позе исчезает. — Мистер Поттер, идеалисты — реликты мирных эпох, и в наше время они живут ровно до первого поворота судьбы. И всё же… — он на мгновение склоняет голову, и взгляд становится внимательным. — Если бы помощь пришла вовремя… думаю, вы согласитесь: сценарий мог быть иным.       Помощь. Слово повисает в воздухе. Это намёк? Проверка? Вряд ли он говорит о гуманитарных конвоях.       Гарри невольно поджимает губы, но молчит.       — Но знаете, мистер Поттер, — продолжает безразлично Гриндевальд, — рассуждать о природе счастья куда проще, чем бороться за него. Ваша риторика звучит вдохновляюще, но убедит ли она всех? Например… мисс Лавгуд?       Имя, брошенное так небрежно, сбивает с толку.       Луна? При чём здесь она?       — Девушка отчаянно ищет способ попасть к нам. И у неё веская причина: она в положении, — Гриндевальд делает паузу, позволяя информации осесть. — И, разумеется, она достаточно умна, чтобы понимать: в Башне у её ребёнка нет будущего.       Пазл складывается мгновенно, и Гарри даже не удивляется.       — Вы понимаете последствия, — продолжает Гриндевальд мягко. — Если я открою ворота для мисс Лавгуд, за ней неизбежно последует мистер Лонгботтом. А потеря главного агронома… это приговор для людей Альбуса.       — У вас есть человек в Башне, — констатирует без единой эмоции Гарри.       — Очевидно, — легко соглашается Гриндевальд.       Кто?       С момента заключения договора в Башне появилось всего двое новичков: Рори и Лидия… Но предателем может быть кто угодно. Голод и страх — отличные вербовщики, а Гриндевальд платит щедро. Проблема мгновенно разрастается до катастрофических масштабов. Если у него есть уши и глаза внутри, то беглецы могут оказаться прицелом. План по их спасению трещит по швам ещё до того, как начал осуществляться. Почему он сам не подумал об этом? Ведь это было так… очевидно.       Чёрт…       Тяжёлые шаги прерывают мысль.       — Господин, группа подтверждает полное обрушение склада. Периметр кишит мертвецами — их привлёк шум и запах биомассы. Навскидку — не меньше трёх десятков тел. Выживших не обнаружено.       — Следовательно почти все, кто ушёл, —— задумчиво кивает Гриндевальд и переводит оценивающий взгляд на Гарри: — Вы не солгали мне, Гарри. Позволите звать вас так?       Гарри пожимает плечами, изображая безразличие. В этот момент Эмиссар подаётся вперёд, будто колеблясь, но всё же докладывает:       — И сюда явился спутник мистера Поттера. Он требует аудиенции. В весьма настойчивой форме.       Гарри снова чертыхается.       Почти… Ему не хватило каких-то пяти минут. Если бы он выехал чуть раньше, то перехватил бы Риддла по пути. Единственное утешение — Том всё же решил войти через дверь.       — Приведите его, — бросает Гриндевальд.       — Не стоит, — вмешивается Гарри. — Мы ведь закончили, поэтому поедем…       — Не так быстро, Гарри — мягко перебивает Гриндевальд. — Мы ведь ещё не обсудили вашу награду.       В его взгляде проскальзывает что-то, что Гарри лишь сильнее напрягает: что-то липкое и неуловимо опасное. Демонстрировать нетерпение сейчас опасно: это вызовет подозрения. Но и оставаться — значит ходить по краю лезвия.       В голове бьётся одна мысль: нужно добраться до Башни раньше, чем шпион Гриндевальда поймёт, кто те «новенькие», которых привёл Том. Хотя, если описание Леты и её свиты уже ушло по каналам связи… Возможно, стоит принять горький факт: он не может спасти всех, а попытавшись, напротив, всё потеряет.       — Гарри? — окликает Гриндевальд, выводя его из оцепенения.       Они уже покинули мастерскую и идут по коридору, ведущему обратно к кабинету — Гарри запомнил дорогу.       — Мои инженеры готовы подключить ваш сектор к изолированной линии, — продолжает Гриндевальд будничным тоном. — Работы займут два дня, максимум — три. Давление будет ниже, чем здесь, но стабильность я гарантирую.       Гриндевальд открывает дверь кабинета и жестом приглашает Гарри войти первым. Внутри всё сжимается в тугую пружину. Гарри чувствует приближение Тома самой сутью. Тот близко. И он в ярости. Это наименьшая из проблем, но именно она может стать детонатором.       — Вас это не радует? — Гриндевальд останавливается у стола, опираясь на него костяшками пальцев. — Вода изменит условия жизни в Башне. Повысит выживаемость. И, безусловно, укрепит ваш авторитет.       — Авторитет меня мало волнует.       — Поразительное равнодушие, — замечает Гриндевальд, и уголки его губ ползут вверх. — Неужели вам не хотелось построить мир по своему образу и подобию?       Гарри невольно напрягается.       — Что вы имеете в виду?       — Доказать на практике, что я не прав, — Гриндевальд обводит рукой пространство, подразумевая свой идеальный порядок. — Что моё мировоззрение ошибочно.       — Это бессмысленно.       Если речь только об этом — о споре, — можно выдохнуть. Соревноваться в риторике он умеет, пусть это и глупо.       — Гм… — Гриндевальд смотрит на него в упор. — В любом случае, я хочу, чтобы вы понимали, Гарри: то, что я делаю для вас, — это не благотворительность. Это инвестиция. В наши с вами отношения.       Гарри не успевает ничего спросить. Дверь распахивается, впуская в стерильный кабинет запах гари, железа и беды. Двое солдат во главе с эмиссаром втаскивают Тома. Именно втаскивают — он едва переставляет ноги, повиснув на их руках. Лицо серое, покрытое испариной, взгляд мутный. Гарри прищуривается. Из развороченного плеча, пропитывая разорванную куртку, сочится кровь. И в буром потоке мерцают вязкие светлые прожилки.       Жидкое серебро.       Первый импульс — рвануться навстречу, подхватить, закрыть собой — гаснет, разбиваясь о холодный блеск металла. Эмиссар приставляет дуло пистолета к виску Тома.        — Не советую делать резких движений, Гарри, — раздаётся голос Гриндевальда. — Или мне стоит озвучить последствия?       Гарри и сам понимает: выстрела в голову Тому не пережить. Серебро в крови уже замедлило все процессы в его организме — Том настолько зол, насколько беспомощен; и если металл попадёт в мозг, то он не успеет исцелиться до остановки сердца, а если сердце остановится, исцеления уже не будет…       Вопрос лишь в одном: откуда серебро охотников у Гриндевальда?       — А теперь, Гарри, — вновь обращаются к нему, — покажите мне себя. Настоящего.       У Гарри пробегает холодок вдоль спины. Гарри заставляет себя смотреть прямо, не отводя взгляда:       — Не понимаю, о чём вы.       — Разумеется, понимаете, — улыбка Гриндевальда становится шире, но в глазах — ни капли веселья. — Или вам нужен стимул?       — Если вы решили, что я тоже оборотень, то вы ошибаетесь, — твердо произносит Гарри, цепляясь за легенду. — Я человек. Я нашел Тома раненым, выходил, и мы путешествовали вместе, пока не осели в Башне. Это всё.       Гриндевальд коротко смеётся.       — Вы полагаете мне нужен он? — он небрежно кивает в сторону Тома, как на бракованную вещь.       Внутри у Гарри всё сжимается в тугой узел напряжения.       — Признаю, ручной зверь может быть полезен в хозяйстве. Жаль только, что он слишком дик и предсказуем, — Гриндевальд скользит взглядом по ране Тома. — А вот вы… Вы — совсем другая история.       — Я не понимаю, что вы пытаетесь…       — Гарри, пожалуйста, — перебивает Гриндевальд. — Прекратите этот дешевый спектакль. Это оскорбляет мой интеллект.       Гарри усилием воли заставляет себя дышать ровно. Маска недоумения прилипла к лицу, но держать её становится всё труднее.       — Мистер Гриндевальд, если всё это из-за того, что я принес вместо руки…       — Что ж, я всегда отличался терпением, — обрывает его Гриндевальд. — Но я не терплю, когда меня держат за идиота.       Гарри делает шаг вперёд.       — Одно лишнее движение, и мой человек вышибет вашему другу мозги, — предупреждает Гриндевальд.       Гарри жестко подавляет очередной импульс сорваться в сторону Тома. Может, успеет, а может, и нет. И что тогда? Что, чёрт побери, тогда?       Злость, которую он годами утрамбовывал под пластами тоски и разочарования, поднимается со дна мутным осадком. Не стоит..       Том судорожно, со свистом втягивает воздух, пытается поднять отяжелевшую голову, хрипит что-то. Гарри выхватывает из этого звука только своё имя — остальное тонет в глухом, беспомощном полурыке.       — Я бы предпочёл обойтись без этого, — продолжает Гриндевальд с ноткой вежливого сожаления. — Но если вы намерены играть и дальше… придётся ускорить процесс.       И он едва заметно кивает.       Гарри слышит движение за спиной — чувствует смещение воздуха, резкое изменение центра тяжести. Он инстинктивно разворачивается к эмиссару, но мир уже сузился до одной точки. Взгляд проваливается в черноту искривлённого дула. Где-то далеко, в глубине коридоров, начинают бить часы. Всего одна секунда, вспышка, и пуля вылетает из ствола, устремляясь прямо в него.