Интригующие письма и запретные связи

— Нет, нет и еще раз нет! — Жуковский, обычно кроткий, стоял на своём до конца. — Эти письма останутся у меня. Во дворце они в большей безопасности. В твоей съемной квартире, Александр, первый же порыв ветра вынесет их на улицу вместе с неоплаченными счетами! Пушкин фыркнул, раздраженно теребя конверт с императорской печатью. — Именно потому, что я не живу во дворце, у меня нет вереницы лакеев, горничных и шпионов, рыскающих по углам! Я знаю одно место... под половицей, где даже тараканы дают подписку о неразглашении! Спор длился добрых полчаса, но в конце концов Жуковский, измученный и понимающий, что его покои уже не являются неприкосновенными после визита императора и шефа жандармов, сдался. — Ладно. Но поклянись, что немедленно их спрячешь! — Клянусь музой и памятью Державина! — с пафосом воскликнул Пушкин и, прижав папку к груди, умчался. Однако, едва переступив порог своего кабинета, он тут же забыл обо всех своих клятвах. Природная жажда знаний оказалась сильнее. Он зажег свечу, устроился поудобнее и с наслаждением погрузился в чтение.

***

Письмо Наполеона. «...Ты спрашиваешь, что я могу предложить тебе, чего нет у женщин? Мой дорогой Алекс, я предложу тебе мир, перекроенный по нашей прихоти. Я предложу тебе битву умов, где каждый аргумент — это выпад шпаги, а каждая уступка — сладкое поражение. Женщина может подарить тебе миг забвения. Я же подарю тебе вечность в учебниках по истории, где наши имена будут стоять рядом, сплетенные воедино, как вензель. Ее ласки нежны, но разве могут они сравниться с дрожью завоевания, когда ты видишь, как непокорный взгляд противника смягчается под твоим напором? Она шепчет слова любви. А я шепчу: "Вся Европа у наших ног". Что слаще? P.S. И, будь откровенен, мой царь, я куда искуснее в обращении с... артиллерией.»

***

Пушкин фыркнул, затем рассмеялся в голос. — Ах, бандит! Наполеон-соблазнитель! «Искуснее в обращении с артиллерией»! Да он просто... Внезапный стук в дверь прервал его восторг на полуслове. Тяжелый, властный, не сулящий ничего хорошего. Узнаваемый с первого удара. Граф Бенкендорф. — Пушкин! Открывайте! — раздался привычно строгий голос. Паника. Мгновенная и всепоглощающая. Пушкин, как ошпаренный, вскочил, схватил разбросанные письма и, озираясь по сторонам, сунул их под матрас своей походной кровати. Он сгреб в охапку лежавшие на столе черновики новой главы «Онегина» и сел за стол, пытаясь придать лицу выражение творческого экстаза. — Входите, Александр Христофорович, дверь не заперта! Смотрю, вы сделались моим преследователем. Бенкендорф громко фыркнул и вошел, как входят в казарму. Его взгляд сразу же упал на Пушкина. — Вы нервничаете, Пушкин. И почему дышите как загнанная лошадь? — Вдохновение, граф! Поэтический трепет! — парировал Пушкин, слишком бойко и неестественно. — Вдохновение, — Бенкендорф медленно прошелся по комнате, его глаза выискивали улики. — У меня есть информация, что вы работаете над чем-то... масштабным. И, судя по вашему виду, не над одой ко дню моего рождения. Что вы прячете? — Я? Прятать? Да я душой нараспашку, как тот самый Евгений! Бенкендорф медленно остановился у кровати. Его взгляд задержался на слегка приподнятом матрасе. — Интересно. А что у вас под ложем, поэт? Снова стихи вашего графомана, которые стыдно показывать днем? — Там, Александр Христофорович, хранятся мои самые сокровенные... сны, — Пушкин вскочил и подбежал к кровати, пытаясь заслонить ее собой. Это была ошибка. Бенкендорф тоже шагнул вперед. Началась нелепая, почти шутливая борьба. Граф пытался отодвинуть Пушкина, тот упирался, смеясь истерическим смехом. В итоге, оба, потеряв равновесие, повалились на кровать. Они лежали бок о бок, тяжело дыша. Александр Сергеевич, оправившись первым, повернул голову к Бенкендорфу. Тот смотрел на него с суровым изумлением. И тогда Пушкин, со своей чертовской улыбкой, легонько ткнул пальцем в кончик носа начальника Третьего отделения. — Признайтесь, граф, — прошептал он, — будь ваша воля, вы бы досматривали и моё белье, в поисках крамолы. Бенкендорф замер. По его суровым щекам разлился яркий румянец. Он отпрянул, как от огня, и встал с кровати, поспешно оправляя мундир. — Это неслыханная дерзость! — пробормотал он, избегая взгляда поэта. — Предупреждаю, если это всё-таки что-то крамольное... вам не сдобровать. Пушкин, все еще лежа, лукаво подмигнул шефу жандармов — Успокойтесь, мой друг. Вот, возьмите лучше мою новую рукопись. В ней одна лишь любовь и тоска по родине. Спокойной ночи, Александр Христофорович. Сбитый с толку, с горящими ушами и с рукописью в руках, Бенкендорф, не находя слов, молча ретировался. Дверь закрылась, и с Пушкина сошло семь потов. Он рухнул на подушки, слушая, как бешено колотится его сердце. Затем Александр вытащил злополучные письма из-под матраса. Держать их здесь было теперь подобно смерти. Нужно было найти новое место. Надежное. Неожиданное. И тут его взгляд упал на толстый, в кожаном переплете том... «Истории государства Российского» Карамзина. И его осенило!

***

Сон Жуковского был на удивление ясным и осязаемым. Он стоял в роскошной палатке, залитой мягким светом канделябров. Это была не его комната. И тело было не его. Он был выше, плечи шире, на груди тяжело лежала золотая цепь ордена Святого Андрея. Он был Александром I. Перед ним, опершись о карту Европы, стоял Наполеон. Невысокий, но излучающий такую мощь, что воздух звенел. — Ты снова колеблешься, Алекс, — его голос был низким, властным, обволакивающим. — Весь твой вид кричит о нерешительности. Позволь мне ее забрать. — Я не позволю… — попытался сказать Жуковский-Александр, но голос его был слабым. — Не позволишь? — Наполеон шагнул ближе. Его пальцы, сильные и смуглые, легли на золотой галун мундира. — Ты уже позволил. С того момента, как ответил на мое первое письмо. Ты позволил мне войти сюда. — Его рука скользнула с плеча на грудь, ладонь легла прямо над бешено колотившимся сердцем. Жуковский почувствовал жар, разливающийся по всему телу, сладкую истому, парализующую волю. — Я научу тебя повелевать, — шептал Наполеон, его губы почти касались уха Жуковского. Дыхание было горячим, пахло вином и порохом. — Но сначала ты научишься подчиняться. Мне. Его руки скользили по стану, расстегивая пуговицы мундира, развязывая галстук. Жуковский чувствовал, как его собственная плоть предает его, отвечая на каждое прикосновение дрожью и жаром. Это было унизительно и сладко. Он был игрушкой в руках этого человека. И вдруг черты Наполеона начали меняться. Короткие волосы стали длиннее и рыжее, проступили знакомые бакенбарды. Взгляд из колючего и насмешливого стал прямым, ледяным, пронзительным. Это был уже не Бонапарт. Это был Николай. — Василий, — произнес он, и голос был медным, как колокол. — Ты так же нерешителен, как и он. Но я не буду тебя уговаривать. Руки, уже не смуглые, а белые и сильные, с цепкой хваткой, прижали его. Василий почувствовал неодолимую силу, ломающую его сопротивление. Восторг и ужас слились в один крик.

***

Поэт проснулся с этим криком на губах, сидя на кровати. Сердце колотилось, как птица в клетке, простыня была влажной от пота. Он провел рукой по лицу, пытаясь отогнать наваждение. «Это просто сон. Плод расстроенного воображения». Он яростно пытался вытечь из памяти ощущение тех рук на своем теле, но оно было упрямым и ярким. «Слава Богу, письма у Пушкина, — подумал он с лихорадочным облегчением. — Он должен был их спрятать. Должен».

***

Урок с цесаревичем Александром Николаевичем проходил в солнечной классной комнате. Жуковский, бледный и чуть вздрагивающий, пытался сосредоточиться на объяснении петровских реформ. — Видите ли, Ваше Высочество, Петр Фёдорович понимал, что могущество государства — это не только воля самодержца, но и… Дверь отворилась, и в комнату вошла императрица Александра Фёдоровна. Ее лицо озаряла мягкая улыбка. — Я не помешала? Мой сын так увлечен! Продолжайте, Василий Андреевич, вы — чудный педагог. Жуковский поклонился, чувствуя, как под взглядом императрицы его нервозность лишь усиливается. Они продолжили урок, а Александра Фёдоровна села в кресло, наблюдая за ними с материнской гордостью. Спустя пару глав, дверь снова открылась. Теперь на пороге стоял уже Николай в простом сюртуке, но царская осанка волей неволей выдавала в нем императора. Он подошел к жене, нежно поцеловал ее в щеку, потом потрепал сына по голове. — Учится? — спросил Николай, и его взгляд медленно, неумолимо поднялся и лег на Жуковского. Василий почувствовал, как воздух застыл в его легких. Этот взгляд был точь-в-точь как во сне — тяжелый, пронизывающий, видящий насквозь. Он заставил его вспомнить трепетное прикосновение рук и горячее дыхание у уха. — Стараемся, Ваше Величество, — просипел Жуковский, отводя взгляд. — Василий Андреевич сегодня особенно красноречив, — с улыбкой заметила императрица. — Он так живописного описывает эпоху Петра, что мне самой захотелось начать учиться. Николай не отвечал, лишь продолжал смотреть на Жуковского. Наступила неловкая пауза, наполненная невысказанными словами. Жуковский чувствовал, как по его спине бегут мурашки. Он заставил себя поднять взгляд и встретиться глазами с императором. В глубине этих холодных глаз он увидел не гнев, а то самое любопытство, смешанное с одобрением, что так пугало его. — История — великая учительница, — наконец произнес Николай, и его голос прозвучал на удивление мягко. — Но и великая искусительница. Она манит тайнами, заставляя забыть о настоящем. Слова повисли в воздухе, полные скрытого смысла. Жуковский сглотнул. — Да, государь. Порой прошлое... оказывается слишком близко. Николай медленно кивнул, его взгляд скользнул по губам Жуковского, и Василию показалось, что щеки императора слегка порозовели. Напряжение в комнате стало почти осязаемым. — Ну, пойдемте, — весело нарушила момент Александра Фёдоровна, беря сына за руку. Николай, словно очнувшись, подал ей руку и, бросив Жуковскому последний многозначительный взгляд, вышел. Василий остался один, дрожа как осиновый лист. Ему нужно было убедиться, что письма в безопасности.

***

В квартире Пушкина было пусто и тихо. Жуковский, воспользовавшись запасным ключом, с облегчением обнаружил, что на столе нет никаких следов скандальной переписки. Он обыскал ящик стола, заглянул в сундук с рукописями — ничего. «Спрятал. Действительно спрятал. Слава тебе, Господи», — мысленно похвалил он Пушкина. Василий Андреевич уже хотел уйти, но ему понадобилась книга для следующего урока с цесаревичем. Ехать в свою библиотеку было далеко, и не было времени. Он подошел к пушкинским полкам. Его взгляд упал на знакомый кожаный корешок: «История государства Российского» Карамзина. «Вот, идеально», — подумал он, беря том. Он даже не попытался его открыть. Зачем? Уходя, Василий оставил на столе Пушкина короткую записку: «Заходил. Рад, что все спокойно. Ж.» Так он ушел, унося с собой том Карамзина, в котором, аккуратно вложенные между страницами, описывающими Отечественную войну 1812 года, лежали все тайные письма Наполеона к Александру.

***

Пушкин вернулся домой поздно, с головой, полной споров с Бенкендорфом о цензуре, и с одной-единственной мыслью: снова погрузиться в запретный мир страсти двух императоров. Читая их, он чувствовал себя алхимиком, приблизившимся к созданию философского камня. Но едва Александр переступил порог кабинета, его взгляд инстинктивно метнулся к полке. Пустота. Там, где должен был стоять толстый кожаный том Карамзина, зияла дыра. Пушкина сначала накрыло недоверие — потом ледяная волна паники. — Нет, — прошептал он. — Нет-нет-нет. Не может быть. Он бросился к полке, смахнул несколько книг, надеясь, что «История» просто затерялась. Затем начался хаотичный штурм всей квартиры. Он выворачивал сундуки, заглядывал под ковер, встряхивал каждый фолиант в библиотеке, залез под кровать, подняв облако пыли. Ничего. Письма исчезли. Единственная мысль, ядовитая и неотступная, что крутилась в его голове: Бенкендорф. Пока он, Пушкин, спорил с ним, граф наверняка приказал обыскать квартиру. Этих жандармов не остановить. Не думая о последствиях, не накинув даже сюртука, Пушкин, как ураган, помчался по ночному Петербургу к дому начальника Третьего отделения. Его впустили с глубоким удивлением. Бенкендорф, уже в домашнем халате, с чашкой чая в руке, поднял брови при виде взъерошенного, запыхавшегося поэта. — Пушкин? В такой час? У вас снова пожар? Или порыв вдохновения? — спросил он сухо. — Книга! — выпалил Пушкин, тяжело дыша. — Где она? Я знаю, это вы! — Я имею честь беседовать с сумасшедшим? — Бенкендорф медленно поставил чашку. — О какой книге речь? — О «Истории государства Российского»! Карамзин! Вы забрали ее, пока я был здесь! Признавайтесь! Бенкендорф смотрел на него с неподдельным изумлением, смешанным с раздражением. — Вы с ума сошли, Пушкин! С какой стати мне понадобился ваш Карамзин? У меня есть свой. И, поверьте, я не испытываю потребности воровать книги у поэтов, даже у самых дерзких. — Не врите мне! — Пушкин шагнул вперед, его глаза горели. — Вы обыскали мою квартиру! Вы забрали мою... мою личную вещь! — Вашу личную вещь? — Бенкендорф встал, и его халат распахнулся, обнажив грудь. Он был выше и массивнее, и его близость в полумраке кабинета вдруг показалась Пушкину не угрожающей, а... волнующей. — И что же такого ценного было в той книге, Александр Сергеевич? Стихи, которые вы боитесь показать? Или любовные письма? Пушкин почувствовал, как кровь бросается ему в лицо. Фраза «любовные письма» прозвучала как выстрел. — Это не ваше дело! — выкрикнул он, но уже без прежней уверенности. — А я сделаю это своим делом, — тихо сказал Бенкендорф, делая шаг вперед. Они стояли так близко, что Пушкин чувствовал исходящее от его кожи тепло. — Если вы продолжите кричать в моем доме и обвинять меня в воровстве. Может, вы сами что-то прячете? Может, стоит мне самому прийти и проверить, что же это за «личная вещь», которая так вас волнует? Голос графа стал низким, почти интимным. Это был уже не допрос, а странная, опасная игра. Пушкин, захваченный врасплох этой переменой, потерял дар речи. Его взгляд упал на распахнутый ворот халата, на голую ключицу, на сильную шею. И тогда Пушкин, движимый отчаянием и внезапно нахлынувшим озорством, снова пошел в атаку. Он легонько ткнул пальцем в грудь Бенкендорфа. — Признайтесь, Александр Христофорович, вы просто ищете повод снова оказаться в моей спальне. Вам так понравилось на моей кровати в прошлый раз? Уверен, будь ваша воля, вы бы досматривали не только мои книги, но и... мой ночной горшок. Бенкендорф аж поперхнулся. По его щекам разлился яркий, предательский румянец. Он отступил на шаг, сраженный этой наглостью. — Это неслыханно! — прошипел он, но в его глазах читалось не только возмущение, сколько смущенное любопытство. — Я... я предупреждаю вас, Пушкин... — О, я знаю, — Пушкин вдруг улыбнулся своей самой ослепительной, чертовской улыбкой. Он подошел вплотную и, подняв руку, нежно провел ладонью по щеке ошеломленного графа. — Вы предупредите. Вы всегда предупреждаете. А теперь прощайте. И если найдете мою книгу... не читайте. Там слишком много соблазна для человека вашего... положения. С этими словами он развернулся и вышел, оставив Бенкендорфа одного в его кабинете — растерянного, с пылающими ушами и со странным, щемящим чувством недосказанности где-то под ложечкой. А Пушкин, выйдя на улицу, прислонился к холодной стене и закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в коленях. Письма исчезли. И теперь он был почти уверен — у Бенкендорфа их нет. Это означало одно, что их пропажа стала ещё опаснее.