Интригующие письма и запретные связи

Ночь для Пушкина превратилась в кошмар наяву. Он обыскал каждый угол, каждую щель, перетряхнул все бумаги. Безысходность заставила его сесть на посреди хаоса и схватиться за голову. Как он посмотрит в глаза Жуковскому? Как признается, что потерял государственную тайну, ради спасения которой они рисковали всем? Мысль об этом была невыносима. Тем временем утро застало Василия Жуковского в приподнятом, почти благодушном настроении. Письма были в безопасности, Пушкин, Василий был в этом уверен, вел себя благоразумно, и предстоял урок с любимым учеником. Взяв с полки тот самый злополучный том Карамзина, он отправился в покои цесаревича. — Итак, Ваше Высочество, — начал Жуковский, усаживаясь напротив юного Александра, — сегодня мы продолжим разбирать правление Екатерины Великой. Откройте, пожалуйста, книгу на главе о пугачевском бунте. Цесаревич послушно раскрыл тяжелый фолиант. И вдруг его брови поползли вверх. — Василий Андреевич, а что это? Жуковский, погруженный в свои благодушные мысли, нехотя отвлекся от подготовки к уроку. Он лениво поправил очки. — Что именно, Ваше Высочество? Заметки Карамзина? Или забытая закладка? — Нет, смотрите... — Александр с детским любопытством потянул за уголок пожелтевшего листа, вложенного между страниц. — Здесь целый лист. Совсем старый. И почерк... Это не Карамзин. Жуковский снисходительно улыбнулся. «Наверное, какая-то старая выписка или черновик Пушкина», — мелькнуло у него в голове. Он даже потянулся за книгой, чтобы просто убрать помеху и продолжить занятие, но его взгляд, рассеянно скользнувший по бумаге, зацепился за несколько знакомых, но таких опасных слов. Его пальцы замерли в сантиметре от страницы. И вдруг, ледяная волна накрыла его с головой. Он узнал этот почерк. Узнал обрывки фраз. Это был не черновик. Это было письмо. Одно из тех самых, и лежало оно не где-нибудь, а в книге, которую он, Жуковский, собственноручно принес во дворец, прямо к наследнику престола. Мир перевернулся. Кровь отхлынула от его лица, сердце замерло, а потом забилось с такой бешеной силой, что зазвенело в ушах. Он понял. Понял все. Пушкин. Книга. Он сам, как последний осел, слепец и болван, принес государственную тайну, ради спасения которой они рисковали всем, прямо в самое сердце императорской семьи. — Нет! Не трогайте! — вскрикнул он так резко и пронзительно, что цесаревич вздрогнул и уронил тяжелый том Карамзина на пол. Из книги на пол полетели ещё несколько листов. И пока Жуковский цепенел от ужасного осознания, Александр, удивленный резкостью наставника, развернул одно из писем. Его глаза, полные недоумения и любопытства, побежали по строчкам, в которых была заключена их погибель. Жуковский, в панике, забыв о всяком этикете, бросился вперед, пытаясь выхватить письмо, но цесаревич, инстинктивно отстранился. Мальчик уже развернул лист, а его глаза быстро пробежались по строчкам. — «...твои русские морозы, должно быть, проникли тебе в душу, мой стыдливый царь, но я растоплю их...» — прочел вслух Александр, и его лицо выразило крайнее изумление. — Василий Андреевич, что это? Это похоже на... В этот момент дверь отворилась. В комнату, словно весенний ветерок, впорхнула императрица Александра Фёдоровна. — Господа, я не помешала? Я слышала крики... — она замолчала, увидев картину: ее сын с пылающими щеками держал какой-то старый листок посреди хаоса из бумаг на полу, а Жуковский стоял перед ним бледный, как полотно, с выражением неподдельного ужаса на лице. — Мама! — обратился к ней Александр. — Смотри, что я нашел в книге у Василия Андреевича! Это... любовное письмо! Жуковский почувствовал, как пол уходит из-под его ног. Его ум, обычно столь ясный, лихорадочно заработал. — Ваше Величество! Это... это недоразумение! — взмолился он. — Это... черновик! Да, черновик одной старинной... баллады! В стиле... трубадуров! — Трубадуров? — Императрица с веселым любопытством подошла ближе и приняла письмо из рук сына. — «...растоплю лед твоего сердца и научу тебя повелевать, но сначала — подчиняться...» О-хо-хо, Василий Андреевич! — Она подняла на него лукавый взгляд. — Какие страсти вы храните в учебниках по истории! Я и не знала, что вы пишете в таком... пламенном стиле. Жуковский был готов провалиться сквозь землю. Он понимал, что должен что-то придумать, сказать что-то, что раз и навсегда остановит любые расспросы. Отчаяние придало ему решимости. — Ваше Величество... Цесаревич... — он сделал глубокий вдох, и его лицо залилось краской стыда. — Прошу меня простить за эту неслыханную бестактность. Это... мои личные бумаги. Признания. Глупые, старые письма... от... от одной особы. Я был так неосторожен... Я использовал книгу как шкатулка и забыл... Я бесконечно виноват! Он говорил с такой искренней мукой, что Александра Фёдоровна сразу сменила гнев на милость. Она положила письмо на стол и сочувственно улыбнулась. — Василий Андреевич, успокойтесь! В ваши годы иметь сердечные тайны не только простительно, но и поэтично! Мы все когда-то были молоды и писали глупости. Право, даже наш государь в юности сочинял стишки, — она лукаво подмигнула. — Но впредь будьте осторожнее. Не стоит хранить такие вещи в учебниках для моего сына. — Никогда больше! — выдохнул Жуковский, чувствуя, как с него градом льется пот. — Я сожгу их сегодня же! — Ах, не надо! — воскликнула императрица. — Это же часть вашей жизни. Просто уберите их в более подходящее место. После, господа, идемте обедать. Бедный Василий Андреевич слишком взволнован для продолжения занятий. Когда они вышли, Жуковский остался один в комнате. Дрожащей рукой он подобрал злополучные письма и сунул их обратно в книгу. Облегчение, которое он испытывал, было ничтожным по сравнению с яростью, кипевшей в его груди. «Пушкин... — мысли его были черными и густыми, как деготь. — Безответственный, легкомысленный повеса! Я ему доверил тайну, способную разрушить все, а он... он подложил мне эту бомбу, да еще и в книгу для цесаревича!» В тот момент Василий Жуковский, самый кроткий человек в русской литературе, готов был лично задушить Александра Сергеевича его же собственным шарфом. А у Пушкина, в его разгромленной квартире, в этот самый миг отчего загорели уши.

***

Жуковский, пылая праведным гневом, мчался в карете к пушкинской квартире. Его пальцы судорожно сжимались и разжимались, мысленно уже впиваясь в воротник нерадивого друга. В это самое время Пушкин, обезумев от ночных поисков и терзаемый собственной совестью, решился на отчаянный шаг. «Василий! — думал он, лихо закладывая виражи на Невском. — Он единственный, кто знает! Он может помочь в поисках! Пусть и отправит сначала в могилу... Надо во дворец!» Так они и разминулись у подъезда пушкинского дома, словно герои дурного водевиля. Жуковский, вломившись в пустую квартиру и увидев следы тотального разгрома, лишь убедился в худшем: Пушкин не продержался и дня, и вероятно также глупо как с книгой, выболтал их общую тайну первому встречному жандарму и, вероятно, уже арестован. Он помчался обратно во дворец — то ли спасать, то ли добивать друга. Пушкин же, не найдя Жуковского в его покоях, метался по дворцу, вызывая недоуменные взгляды придворных. Он заглянул в библиотеку, в архив, и даже просунул голову в покои к великим княжнам, пробормотав: «Извините, не здесь ли Василий Андреевич?», — чем привел юных барышень в неописуемый восторг и смятение. Жуковский, вернувшись, получил от лакея сбивчивую информацию: «Пушкин здесь, искал вас. Суматошный такой!» — ринулся в погоню. Этот фарс продолжался несколько часов, пока они бегали по одним и тем же лестницам, проносились мимо друг друга в арочных проходах: один спускался по парадной лестнице, в то время как другой поднимался по черной. Они были как две кометы в бесконечном пространстве космоса, так или иначе, обреченные на столкновение. И оно произошло. В длинном, пустынном коридоре, ведущем в кабинет Бенкендорфа. Пушкин, заложив руки за спину и бормоча что-то себе под нос, шел, уставившись в пол. Жуковский, красный и задыхающийся, мчался, глядя прямо перед собой. Стоило им увидеть друг друга, замереть, как столкновение мгновенно переросло в хаотичную потасовку. — Mon Dieu! (Господи!) — взвыл Пушкин, отскакивая и пытаясь парировать летящие в него удары. — Василий, прошу тебя, я могу объяснить! Je te jure! (Клянусь тебе!) — Du verdammter Narr! (Ты, чёртов дурак!) — шипел Жуковский, забыв все приличия и вцепившись обеими руками в бакенбарды Пушкина. — Idiot! Безмозглый дурак! Куда говоришь, ты надежно спрятал письма?! Где они, несчастный ты человек?! — Я не знаю! Клянусь, я их спрятал! Спрятал! — А я знаю! Знаю, куда ты их спрятал! В том Карамзина! В книгу, которую я взял для урока С ЦЕСАРЕВЕЧЕМ! — Жуковский тряс Пушкина с силой, которой в нем никто не подозревал. — Я чуть не умер от стыда! Ее Величество думает, что я пишу похабные послания в стиле Бонапарта! — Пусти, душишь! Я искал их всю ночь! Зачем ты вообще взял мою книгу?! — Я чуть не отдал Богу душу перед императрицей! В этот самый момент, когда Пушкин пытался отлепить от себя взбешенного Жуковского, а тот, в свою очередь, повис на его сюртуке, в конце коридора появились две фигуры. Император Николай I и граф Бенкендорф. Они возвращались с военного совета, и на их лицах застыло выражение абсолютного недоумения. Поэты замерли. Пушкин, с растрепанными бакенбардами и разорванным у ворота жилетом, застыл с поднятыми в жесте капитуляции руками. Жуковский, все еще вцепившийся в его грудь, медленно обернулся. Увидев государя, он отпрянул, как от Пушкина, как от раскаленного железа, лицо его приобрело цвет спелого баклажана. Наступила звенящая тишина, которую нарушил лишь тяжелый, размеренный шаг Николая. Он подошел вплотную, его взгляд скользил с одного поэта на другого. — Господа, — произнес он с ледяной вежливостью. — Не потрудитесь ли вы объяснить, что за... репетиция басни Крылова проходит в стенах дворца? Или это новый литературный жанр? Перфоманс?

***

Коридор замер. Даже пылинки, кружившиеся в луче света из окна, казалось, остановились в трепете. Николай I медленно обошел сцепившуюся пару, его взгляд был тяжел и неумолим. Бенкендорф стоял по стойке «смирно», и на его лице читалось редкое сочетание ярости и любопытства. — Ну, — начал государь, и его тихий голос прозвучал громче любого крика. — Объяснитесь. И имейте в виду, что версия «репетировали сцену из Шекспира» мной не принимается. Первым рванулся в бой Александр Сергеевич, отчаянно пытавшийся поправить разорванный воротник. — Ваше Величество! Это... это творческий спор! Мы с Василием Андреевичем обсуждали силу страстей в трагедии, и так вошли в раж, что решили прочувствовать их на себе! — В раж? — переспросил Николай, поворачиваясь к Жуковскому. — Василий Андреевич, вы, с вашим завидным хладнокровием вошли в раж? Жуковский, все еще багровый и дрожащий, выпалил первое, что пришло в голову: — Он... он оскорбил Карамзина! Сказал, что его «История» скучна! Я не смог стерпеть такого кощунства! Николай медленно моргнул. Бенкендорф лишь фыркнул. — Вы пытаетесь меня убедить, — сказал государь, — что вы, Василий Андреевич, чуть не вырвали бакенбарды у Александра Сергеевича из-за литературной критики? В моем дворце? В служебном коридоре? В этот момент Жуковский, доведенный до предела этим днем и творящимся вокруг безумием, окончательно сорвался. Вся его кротость испарилась, обнажив яростного, почти истеричного человека, которого никто и никогда не видел. — Он также оскорбил... моего кота! Да! Моего Адама! Сравнил его усатое благородство с... физиономией одного высокопоставленного сановника! Я как патриот и любитель животных не мог этого вынести! Наступила мертвая тишина. Пушкин смотрел на Жуковского с немым восхищением. Бенкендорф побледнел, а Николай... Николай смотрел на разъяренного Жуковского с совершенно новым, пристальным интересом. Он видел его наставником, придворным, поэтом, но никогда — живым, пылающим, почти диким существом. И это зрелище его зацепило. — Ваше Величество, разрешите мне! — рявкнул Бенкендорф, не в силах более терпеть этот фарс. — Это безобразие! Драться, как дворовые девки, в стенах Зимнего! Вы оба забыли о приличиях! О долге! О... — О ваших изысканных манерах, граф? — встрял Пушкин, с внезапно вернувшимся ему хамоватым остроумием. Он окинул Бенкендорфа дерзким взглядом с ног до головы. — Вы, я смотрю, с военного совета. Мундир так ладно сидит... подчеркивает... строгость форм. Небось, специально по вам кроили. Бенкендорф застыл. Его уши снова, предательски, начали наливаться багрянцем. —Пушкин! Вы переходите все границы! — О, я только и делаю, что их перехожу! — парировал поэт, шагнув ближе. — И знаете, граф, иногда мне кажется, что вы специально ставите границы, чтобы я мог их перейти. Вам ведь нравится меня... останавливать. Или, может быть, догонять? Они стояли почти нос к носу. Напряжение между ними было густым, чувственным, заряженным невысказанной обидой и странным влечением. Бенкендорф сглотнул, его взгляд на мгновение задержался на пушкинских губах. — Я предупреждаю вас... — начал он, но голос его подвел. — Вы всегда предупреждаете, — прошептал Пушкин с дьявольской улыбкой. — Это ваша единственная ипостась. Предупреждать и запрещать. А не пробовать ли вам... поощрять? Могли бы открыть во мне неиссякаемый источник вдохновения. Николай, наблюдавший за этой сценой, медленно покачал головой. Он положил тяжелую руку на плечо Жуковского, отчего поэт вздрогнул. — Василий Андреевич, — тихо сказал государь, и в его голосе прозвучала неожиданная теплота. — Вы сегодня удивительны. Пойдемте-ка. Выпьете со мной. Вам нужно успокоиться, а этих двух... — он бросил взгляд на Пушкина и Бенкендорфа, застывших в немом, страстном поединке, — оставим выяснять их... творческие разногласия наедине. И, не слушая больше никаких оправданий, Николай повел ошеломленного, по-прежнему тяжело дышащего Жуковского прочь, оставив графа и поэта наедине в пустом коридоре, полном невысказанных слов и запретного влечения.

***

Кабинет Николая был таким же, как и его владелец: строгим, упорядоченным без лишних деталей. Он указал Жуковскому на кресло, сам же встал у края массивного стола, скрестив руки на груди. Василий сидел, пряча собственные дрожащие руки в складках сюртука. — Ну-с, Василий Андреевич, — начал Николай, и его голос был обманчиво спокоен. — Давайте отбросим нелепые сказки о котах и оскорбленном Карамзине. Мне донесли о содержании той... поэмы, что чуть не попала в руки моего сына. Жуковский почувствовал, как земля уходит из-под ног. В который раз за день. — Ваше Величество, умоляю вас, это снова лишь досадное недоразумение... — «Растоплю лед твоего сердца... научу подчиняться...» — медленно, с расстановкой процитировал Николай. Его глаза, холодные и пронзительные, впились в Жуковского. — Сильные слова. Очень личные. И обращение... «мой царь». К кому же обращены эти слова, Василий? К царю? К моему брату? В ваших... интимных посланиях. Василий онемел. Его мозг отказывался воспринимать чудовищность этой ошибки. — Что?... Государь, вы не понимаете... — О, я начинаю понимать очень многое, — голос Николая оставался ровным, но в нем зазвенела сталь. Он оттолкнулся от стола и начал медленно прохаживаться по кабинету. — Все эти годы вы были его доверенным лицом. Его поэтом. Я всегда видел, как вы на него смотрите. Это обожание в ваших глазах. Я думал, это преданность подданного, а оказалось... — он резко остановился, повернувшись к Жуковскому, — нечто большее. — Нет! — вырвалось у поэта. Он вскочил. — Вы все превратно истолковали! Это не мои письма! — Не ваши? — Николай фыркнул. — А чьи? Пушкина? Он, конечно, способен на такое, но он не стал бы так почтительно обращаться к кому бы то ни было «мой царь». Нет. Это ваш слог. Ваша... страсть. — Он произнес последнее слово с ядовитым шипением. — Вы писали моему брату любовные письма. И, судя по этой сцене с Пушкиным, ревнуете даже к его памяти. Боитесь... что тайна всплывет. Жуковский стоял, как громом пораженный. Он был в ловушке. Признаться в правде — означало обречь себя и Пушкина на верную гибель за хранение государственной тайны. Продолжать отнекиваться — укрепить веру Николая в запретной связи его и... Александра Павловича?! — Он был нашим государем. Он многое для меня сделал... — с трудом выдавил он. — Но не то, о чем вы подумали. — А что же тогда? — Николай стремительно сократил расстояние между ними. Он стоял так близко, что Василий мог почувствовать его дыхание. — Объясните мне. Что такого он дал вам? Он был вашим вдохновением? Вашим кумиром? Вашей... недосягаемой мечтой? — император поднял руку и легонько, почти нежно, провел тыльной стороной пальцев по раскрасневшейся щеке Жуковского. Тот задрожал, как в лихорадке. — Вы писали ему, что хотите растопить его лед. А я... разве я не из того же льда высечен, Василий? Разве моя власть, моя воля не холоднее и не тверже? Разве я не нуждаюсь в обогреве. Это было невыносимо. Ужас и какая-то порочная, запретная дрожь пробежали по спине Василия Андреевича. Он попытался отступить, но не мог сделать и шага. — Ваше Величество... это безумие... — Безумие? — Николай наклонился так, что его губы почти касались уха поэта. Его голос стал низким, глухим, обволакивающим. — Или та правда, которую никто не решается произнести? Вы хотели его. А теперь... его нет, и вы остались наедине с этой нерастраченной страстью, запрятанной в стихах, которая сегодня вырвалась наружу таким безобразным, таким... животным скандалом. Он отступил на шаг, и Жуковский смог наконец перевести дух. Он видел в глазах императора не только гнев, но и нечто иное — болезненное любопытство, жажду власти над этой тайной и... над ним самим. — Я не ревную к его памяти, Василий, — тихо сказал Николай, и в его тоне вдруг появилась усталость. — Я ревную к той части вашей души, что принадлежит ему. И мне интересно. Смог бы я... отвоевать ее? Жуковский смотрел на своего императора в оцепенении. Весь мир перевернулся с ног на голову. Он стоял перед своим государем, который, по его ошибочному убеждению, был уверен, что он влюблен, и он... ревновал его к собственному покойному брату из-за писем, написанных Наполеоном. — Ваше Величество, — его голос был беззвучным шепотом. — То, что вы прочли... это не то, что вы думаете. Клянусь вам. Николай долго смотрел на него, его лицо было непроницаемой маской. Наконец, он кивнул. — Хорошо. Храните ваши тайны, Василий Андреевич, но знайте — он снова подошел и, взяв его за подбородок, заставив поднять голову. — Лед можно растапливать по-разному. Один — страстными письмами. Другой... жаркими прикосновениями, - император отпустил его и отступил, отворачиваясь к окну. - Подумайте об этом. Можете идти. Жуковский, не помня себя, поклонился и почти бегом покинул кабинет. Он чувствовал на своей коже жгучий след от прикосновения Николая и прокручивал в голове его слова. Он был в панике. Ситуация вышла из-под контроля совершенным немыслимым образом. И теперь ему предстояло не только спасать письма, но и спасаться самому от внезапного, такого опасного и... трепетного внимания уже своего императора.