Под солнцем, пламенеющим в пыли

Ван Ялинь была смуглая, большеглазая; тощая, как коза, и такая же вёрткая. Казалось, она ни мгновения не могла усидеть на месте — а иначе тысячеглазые гуи, выпростав руки из-под земли, схватят её за лодыжки и утащат в Диюй, обслуживать какое-нибудь из адских судилищ. Кайма под ногтями — это, наверно, она от них отбивалась!.. Ван Ялинь, Ван Ялинь… Какая же из тебя драгоценная яшма? Вэнь Сюй как увидел её впервые, — в тринадцать, когда на уме девчонок и близко не было! — так и не смог ни на миг перестать о ней думать. С тех пор, как Цзыхэ спас её брата от горной твари, в семействе Ван он был частым гостем. Его ученик был только рад каждому поводу покинуть Безночный город… да, исключительно по этой причине. Однажды, нагрянув непрошенно на их с Ван Ифэем совместную тренировку, Ялинь подскочила к Вэнь Сюю и заявила: — Спорим, что десять мишеней подряд из лука ты не собьёшь! Наследник Вэнь был уверен в своём умении. Конечно, он согласился; а когда Ялинь предложила спорить на деньги, милостиво решил, что выигрыш — не возьмёт. Зачем ему эти три серебряных ляна? Пусть забирает! А если откажется, он тогда… тогда он купит каких-нибудь сладостей, чтобы её же и угостить!.. Ялинь, окрылённая, убежала устраивать стрельбище. Вэнь Сюй ожидал, что она придумает какую-нибудь уловку, но вызова не боялся. Только когда он начал стрелять, то понял: мишеней стояло девять. Десятую, как ни старайся, никак не сбить! Можно было бы попытаться найти в уговоре, заведомо проигрышном, лазейку; но пререкаться с девчонкой — хуже, чем спорить с ней на деньги (да, Цзыхэ был не рад, когда обо всём узнал). Вэнь Сюй отдал выигрыш и позволил — вместе с учителем и её братом — утянуть себя на рынок, где Ван Ялинь тут же всё и потратила. Выбрала у первого же лоточника шпильку — красную с золотыми цветами, очевидно дешёвую и, откровенно сказать… немного безвкусную. Разве найдёшь хорошее украшение за такие деньги? Но у Ялинь оно стало самым любимым: никакие подарки не могли заменить эту шпильку в чёрных густых волосах барышни Ван. — Мой главный трофей! — смеялась она белозубо, хищно, и от её улыбки, от алых бесстыдных губ, от этого смеха, искрящегося на солнце ярче, чем всякие золото или яшма, Вэнь Сюй каждый раз как в огне горел. Ван Ялинь, Ван Ялинь… Свой трофей она даже в свадебном уборе оставила, спрятав под фениксовой короной; носила, даже когда, как жена наследника Вэнь, могла позволить себе драгоценности, на которые иные и за всю жизнь — да хоть за девять жизней! — не заработают. Могла бы — но нет, всякий раз вставляла её в причёску, эту дурацкую детскую шпильку; вставляла, хватала меч, талисманы, срывалась с места — и кто бы посмел останавливать госпожу клана Вэнь? …когда Ван Ифэй откопал её из-под завала в ущелье Цюбо, шпилька была такая же переломанная, как и вся она. Что ж. Вэнь Сюй забрал её и унёс с собой, и постоянно носил с собой… шпильку, не тело. Что ещё ему оставалось? Наследник Вэнь в ремёслах не понимал ни на цунь; он был воином — заклинателем — и не держал в руке ничего, кроме оружия, книг и четырёх драгоценностей рабочего кабинета. И всё-таки весь срок траура он возился с ней, как дурак, с этой проклятой шпилькой: выправлял, подплавлял, закреплял обратно дешёвые камни и искал замену утраченным — такие ж дешёвые, чтобы не выделялись. А потом траур вышел. Отец отправил его на учёбу в Цинхэ, упрочивать связи с другими кланами. Шпильку, с достоинством пережившую все его издевательства, Вэнь Сюй взял собой, но, конечно, на людях не доставал из мешочка цянькунь. Да и зачем? Выглядела она отвратительно — так же, как и в тот день, когда Ялинь впервые её надела. Где ты, моя драгоценная яшма? Не удержал тебя, не отбил, и остаётся теперь — только жить дальше.