Моя проигранная

Первую ночь после того ужина она спала на самом краю кровати, будто между ними лежал труп. Он пришёл в три часа ночи, пах порохом и чужим виски. Не раздеваясь упал рядом, обнял её сзадом так сильно, что рёбра хрустнули. Горячее дыхание обжигало шею. — Скажи, что ты моя, — прошептал он пьяно и зло. Она молчала. Он заснул, вцепившись в неё мёртвой хваткой. Утром проснулся первым, увидел её лицо — закрытое, чужое — и ушёл, не сказав ни слова. С тех пор начался месяц ледяной войны. Он пытался. Боже, как он пытался. Он старался, в следующий день принёс ей кофе в постель. Чёрный, без сахара, с тонкой пенкой, как она когда-то любила. Поставил на тумбочку, присел рядом. — Пей, пока горячий. Она даже не повернулась. Через час он забрал холодную чашку и вылил в раковину так, что фарфор треснул. Вечером когда она лежала спиной к двери, Минхо зашёл к ней. Тихо как всегда. Не сказал нечего, только оставил на подушке коробку. Чёрную бархатную. Внутри — тонкая цепочка на лодыжку с крошечной подвеской в виде ключа. Она открыла, посмотрела и положила коробку на пол. На следующее утро цепочка исчезла. Он больше никогда её не надевал ей. После стольких стараний на которые она отвечала холодном молчанием. С каждым новым днём его терпение трескалось. Она отвечала молчанием, а он — всё более беспорядочными попытками удержать её. И в кокой то момент он сорвался. Пришёл в час ночи. Пьяный в хлам. Глаза красные, рубашка расстёгнута, на шее чужие следы губной помады. Она сидела в кресле у окна, закутанная в его серый свитер, и смотрела в темноту. Он вошёл, захлопнул дверь так, что штукатурка посыпалась. — Ты всё ещё злишься? — голос хриплый, злой. Она не ответила. Он подошёл, рывком поднял её с кресла, прижал к стене. — Скажи хоть что-нибудь, мать твою! Она смотрела мимо него. Он ударил кулаком в стену рядом с её головой. Костяшки разбил в кровь. — Ты моя, слышишь? Моя! Она всё так же молчала. Он отпустил её, вышел, хлопнув дверью. На утро на стене осталась вмятина и кровавый отпечаток. На двадцатый день, он снова сорвался, но уже по-другому. Пришёл трезвый. В три часа ночи. Она проснулась от того, что он просто сидел на краю кровати и смотрел на неё. Долго. Потом лёг рядом, не касаясь. — Я не знаю, как тебя вернуть, — сказал он тихо, в потолок. — Я всё делаю не так. Она лежала неподвижно. Он повернулся к ней спиной. В ту ночь они впервые спали, не касаясь друг друга вообще. На двадцать седьмой день он принёс ей цветы. Белые лилии. Поставил в вазу у кровати. Она выбросила их в мусорку, пока он спал. Утром ваза была пустая. Он ничего не сказал. В следующие дни, он вообще не пришёл ночевать домой. Она проснулась в пустой постели и впервые за весь месяц почувствовала, как что-то внутри сжалось до боли. Осень давала о себе знать, холодно, пасмурно. Дождь начался внезапно. Сильный. Она весь день просидела у окна, закутанная в его чёрный плед, и смотрела, как капли стекают по стеклу. Вечером он вернулся — мокрый, уставший, с разбитой губой. Не сказал ни слова. Разделся в ванной, лёг с краю, как всегда. Она лежала спиной к нему. Слушала, как он дышит. Тяжело. Неровно. И тогда что-то в ней треснуло. Она сама повернулась. Медленно. Прижалась к его спине. Лбом между лопаток. Руки обняла его талию — осторожно, будто он был из стекла. Он замер. Даже дышать перестал. Она уткнулась носом в его кожу. Тёплая. Пахла дождём, табаком и кровью. — Я замёрзла, — прошептала она в его спину. Он лежал ещё секунду неподвижно. Потом медленно повернулся. Посмотрел на неё. В глазах — всё: боль, злость, страх, любовь, ненависть. Он притянул её к себе — не грубо, не нежно. Просто прижал так, будто боялся, что она исчезнет. Она уткнулась лицом ему в шею. Впервые за месяц вдохнула его запах полной грудью. Он обнял её обеими руками, ладонь легла ей на затылок, пальцы запутались в волосах. Не гладил. Просто держал. — Прости, — выдохнул он ей в макушку. — Я не умею по-другому. Она не ответила. Просто прижалась сильнее. Её нога легла между его ног, колено коснулось его бёдер. Он вздрогнул. Но не двинулся дальше. Просто лежал, обнимая её, пока дождь стучал по крыше. На следующее утро, она проснулась первой. Он спал на спине, одна рука под головой, другая — лежала на её талии. Тяжёлая. Тёплая. Она смотрела на него долго. На разбитую губу. На синяк под глазом. На то, как ресницы дрожат во сне. Она осторожно провела пальцами по его щеке. Он не проснулся. Тогда она придвинулась ближе. Положила голову ему на грудь. Слушала, как бьётся сердце — быстро, неровно. Её рука легла ему на грудь, прямо над сердцем. Он во сне накрыл её ладонь своей. Крепко. Она закрыла глаза. И впервые за весь месяц подумала: «Я дома». С Хёнджином всё было иначе. Не электричество. Не нож в спину. А тихое, почти невыносимое тепло, которое просачивалось сквозь трещины и заставляло её чувствовать себя живой, но одновременно виноватой до тошноты. В первые дни она боялась даже смотреть в его сторону. Когда он ставил поднос у двери и уходил, она ждала, пока шаги затихнут полностью, и только тогда открывала. Ела молча, глядя в стену, и каждый раз ловила себя на том, что ищет на тарелке его пальцы. Там никогда не оставалось отпечатков, но она всё равно искала. На пятый день она впервые вышла в коридор одновременно с ним. Он шёл навстречу, с пустым подносом. Их взгляды встретились на секунду. Ни холода. Ни злости. Только неловкость: он опустил глаза первым, она — второй. Щёки у обоих вспыхнули. Он прошёл мимо, не касаясь даже воздухом. Она стояла ещё минуту, прижимая ладонь к груди: сердце колотилось так, будто она пробежала километр. Она считала дни. Каждый день, записывала в голове как в дневнике. Когда он впервые посмотрел, когда чуть улыбнулся. На восьмой день она шла по коридору, хромая, и он шёл сзади в трёх шагах. Не догонял. Просто шёл. Она чувствовала его взгляд на своей спине — не тяжёлый, не требующий. Тёплый. Как будто он прикрывал её от сквозняка, которого не было. У поворота она остановилась, обернулась. Он тоже остановился. — Спасибо, — сказала она тихо. Он кивнул. И впервые уголки его губ дрогнули — не улыбка, но почти. Она улыбнулась в ответ, сама того не ожидая. И тут же отвернулась, потому что стало стыдно. На двенадцатый день она нашла под подносом сложенную салфетку. На ней карандашом — крошечный набросок: её рука с чашкой кофе. Линии тонкие, дрожащие. Она спрятала салфетку в кулак и весь день носила в кармане свитера Минхо, прижимая к груди, когда никто не видел. На шестнадцатый день она столкнулась с ним в библиотеке. Дотянулась до книги — и нога подкосилась. Он поймал её за локоть. Ладонь была горячей. Она подняла глаза — он смотрел не на неё, а куда-то в сторону, щёки алые. — Осторожнее, — прошептал он так тихо, что она скорее прочитала по губам. Она кивнула. Он отпустил. Но тепло от его пальцев осталось на коже до самого вечера. С каждым днём она всё отчётливее понимала. Хёнджин — это то, кем мог бы быть Минхо, если бы мир не сломал его окончательно. Он — это свет, который она уже не заслуживала. Он — это человек, который никогда не причинит ей боль намеренно. И именно поэтому рядом с ним она чувствовала себя грязной. На двадцать третий день она сидела на кухне ночью, пила воду. Он вошёл за бутылкой молока для тётушки Юн. Увидел её — замер в дверях. Она подняла глаза. Он — тоже. И в этот раз ни один не отвёл взгляд. Тишина была такая плотная, что слышно было, как капает кран. Она встала. Сделала шаг к нему. Он не отступил. Ещё шаг. Теперь между ними меньше метра. Она видела, как у него дрожат ресницы. Видела, как он сжимает и разжимает пальцы. — Хёнджин… — начала она. Он покачал головой — еле заметно. — Не надо, — прошептал он. И в этом «не надо» было всё: я хочу, но не могу, я люблю, но не имею права. Она остановилась. Слёзы внезапно обожгли глаза. Он шагнул к ней — один раз — и коснулся её щеки кончиками пальцев. Легко. Как будто боялся, что она исчезнет. Потом убрал руку и вышел. Она осталась стоять, прижимая ладонь к тому месту, где было его тепло. На двадцать девятый день она проснулась от того, что кто-то гладил её по волосам. Осторожно. Как будто боялся разбудить. Она открыла глаза — и увидела его. Он сидел на корточках у кровати, рука замерла в её волосах. Глаза огромные, испуганные. — Прости, — прошептал он. — Ты кричала во сне. Она молчала. Он убрал руку. Хотел встать. Она поймала его за запястье. — Останься, — прошептала она. Он замер. Она потянула его вниз — слабо, но он понял. Сел на край кровати. Она прижалась лбом к его колену. Он снова запустил пальцы в её волосы — медленно, осторожно, будто гладил раненого зверя. Они молчали. Долго. Потом она прошептала. — Я не могу быть с тобой. Он кивнул. — Я знаю. — Но я хочу, — добавила она так тихо, что сама едва услышала. Его пальцы дрогнули в её волосах. — Я тоже, — ответил он. И это было самое страшное признание за весь месяц. На тридцать первый день она поняла окончательно. Хёнджин — это то, кем она могла бы стать, если бы не выбрала тьму. Он — это человек, который никогда не сломает её. А она уже сломана. И сломал её Минхо. И она сама позволила. Поэтому, когда той ночью она прижалась к спине Минхо, уткнулась носом между его лопаток и прошептала «я замёрзла», это было не про холод. Это было про то, что она наконец-то выбрала свою клетку. И человек, который никогда не причинил бы ей боль, остался за её пределами навсегда. А тепло Хёнджина она будет помнить до конца жизни. Как самое светлое, что у неё когда-либо было. И как самое невозможное.

В это время Сохён.

Сохён целыми днями не расставался с бутылкой вина. Он лежал на кровати, прижимая к себе совместную фотографию с Минджу. Он ревел белугой, сожелея о своём чудовищном поступке. Он мог продать квартиру, часы. Да, всё что угодно, лишь бы его Ян Минджу была рядом. А теперь же, она была в лапах беспощадного господина Ли. Что могло произойти с Минджу, один только бог знал. Сохён перестал выходить во внешний мир, разорвав все связи. Он пил, плакал, пересмотривая фотография на телефоне. Он утратил свой человеческий облик, превратившись в пьяное чудовище. В материной квартире творился хаос. По всюду разбросанные бутылки, осколки разбитых ваз. В гневе Сохён порвал занавески теплого оттенка, вместе с ними оторвав карниз. Сохён бился о стену, делая себе скорейшей кончины. Он не мог жить с угрызением совести, в каждой девушке он видел свою нежную Минджу: — Минджу, прости меня! Я ненавижу себя. Я Сука! Мне нет прощения! Он истерил, как израненный зверь. А голос разума не давал покоя, всячески сводя его с ума. — Хотел легких денег, Пак Сохён? Так получай! Адский смех раздался по всей комнате. Стены треслись, мебель переворачивалась. Сохён держался за голову, ища спасения. Он пытался заглушить этот звук. Но всё безуспешно. Голос продолжал ему твердить, что он монстр. — Ты монстр! — Чудовище! — хриплый голос произнёс, насмехаясь над парнем. Все эти звуки переросли в адскую какофонию, звуки как клещни прицепились к нему. — Нет! — крикнул отчаянный Сохён. — Я верну Минджу. Я отдам всё, чтобы она вновь вернулась.

Вспышка…

Ее улыбка, смех как колокольчик. Ветер, колыщиший её волосы. Светлое, ситцевое платье придавало ей девичью невинность. Волосы были заколоты в заколку в ввиде бабочки. Сохён помнил их первую встречу, как Минджу хотела помочь маленькому котенка спуститься с дерева. Она залезла на вверх и, тут хруст ветки. Один. Два. На третий раз, Минджу стала падать и тут откуда не возьмись появился он. Пак Сохён, влюбленный, он поймал Минджу. Вместе они упали на мягкую траву. Их взгляды встретились. Ее глаза шоколадного цвета и его черные как ночь, они долго лежали на друг друге. И тут Сохён опомнился. — Извините, вы как? Вы не ушиблись? — обеспокоенно спросил парень, осмотривая ее лодыжку. — Теперь хорошо, — ответила смущенно Минджу держа серого котёнка.- Спасибо вам большое, вы спасли не только меня но и Звездочку. Щеки Сохёна покраснели, но всё же он добавил. — Я …я очень рад, — парень заикался. Между ними оставались несчатные миллиметры. Глаза в глаза. Губы в губы. И неважно, что они в парке не одни. Ведь они были у друг друга — Прошу прощения, мне нужно идти! — протараторила Минджу. Она наконец-то встала с травы, выходя из парка. Как вдруг Сохён легонько взял ее тонкую кисть, спросив у нее. — Мы еще увидемся? Меня зовут Сохён. А вас? В полночь у этого места. — загадочным голосом проговорил парень. — Минджу! После этого она ушла, оставив за собой запах весенних цветов. Минджу всё-таки пришла в полночь к этому дереву. Они начили встречатся, их любовь крепла. Сохён носил Минджу на руках, как самую дорогую вещь. Минджу тоже заботилась о нем. Что с ними произошло? Куда пропала их любовь? Деньги. Ему нужны были деньги. Много денег. Сумма, которую назвал Минхо, была баснословной, но теперь она стала его единственной целью, его единственным смыслом существования. Он продал свою машину — старый, но верный Hyundai, который Минджу так любила, и на котором они столько раз ездили на побережье. Ему нужно было за короткий срок собрать деньги. Именно они — ключ к возвращению Минджу Сохён решил пойти на хитрость, продав все движемое и недвижимое имущество на чёрном рынке. Было больно видеть, как новый владелец уезжает на нем, но он не дрогнул. Затем он продал свои часы — тот самый подарок от отца, дорогую реликвию, которая должна была передаваться из поколения в поколение. Каждый проданный предмет был кусочком его прошлой жизни, уходящим навсегда, но взамен он получал нечто большее — надежду. Он устроился на три работы. Утром он продавал печенья внутри которых были вещества, днем работал наркодиллером в порту, таская тяжелые контейнеры и мешки, а по ночам грабил пожилых людей, забирая у них драгоценности затем снова продавая их. Веки тяжелели от хронической усталости, но он не сдавался. Каждый украденный вон, каждая накопленная монета приближала его к Минджу. Пусть даже грязным способом. Накопленные деньги он прятал под кроватью. Он жил в маленькой комнатушки общежития. Все его друзья отвернулись, осудив за этот поступок, а родители и вовсе не пустили на порог, сказав ему пока он не вернет Минджу, он им больше не сын. Сохён был зол на весь мир, проклиная все вокруг. А виновен лишь — он.

Прошел месяц.

Месяц унижений, лишений и нечеловеческих усилий. Сохён превратился в зомби, он иногда употреблял психотропные, чтобы окончательно не сойти с ума. Его тело стало дряхлым и худым от неправильного образа жизни, взгляд — безжизненным. Меланхолия отступила, уступив место холодной, обжигающей решимости. Сумма росла. Медленно, но верно. Наконец, настал день, когда он собрал нужную сумму. Вся его жизнь, вся его сущность теперь вмещалась в пачки хрустящих банкнот, которые он бережно пересчитывал в последний раз. Это была вся его надежда, его билет обратно к Минджу. Но даже тогда, когда деньги лежали перед ним, он чувствовал пустоту. Цена, которую он заплатил, была слишком высока. Не только деньгами, но и своей душой. Он продал даже свою квартиру. Преступники, которые предлагали ему деньги, чуть не кинули его. Это было последнее, что у него оставалось, последнее напоминание о его прежней, несчастливой, но все же его жизни. Теперь он был нищим, что его держало — и полностью опустошен. Это была та свобода, которая требовала жертв. У него не было дома, но у него была цель — вернуть Минджу. С набитым до отказа рюкзаком, в котором лежали пачки денег, и тяжестью в груди, он направился к Минхо. Адрес он помнил наизусть — роскошный особняк. При мысли о встрече с Минхо, кровь стыла в жилах, но он не мог отступить. Это был последний шаг, точка невозврата. Он стоял перед массивной дверью, сделанной из темного дерева, и его сердце колотилось в бешеном ритме. Он поднял руку и нажал на кнопку звонка. Тяжелая дверь бесшумно открылась, и на пороге появился Минхо.