Моя проигранная

Минджу шла по улице, и мир был мягким, как её любимый плейлист. В наушниках — музыка, голос парня мягко обволакивал, будто обнимал за плечи. Она улыбнулась, вспомнив, как Сохен вчера напевал эту же строчку, обнимая её за талию в лифте. «Вечером в кафе, да? Только ты и я», написал он утром. А потом — «Прости, не получится. Срочно». Она не обиделась. Сохен всегда был таким: импульсивным, как ветер. «Он просто занят», подумала она, переступая через лужу. «Завтра всё будет как раньше». Город шумел. Вечерний Сеул — фонари, витрины, запах жареной курицы и дождя. Она любила это. Любила людей, которые спешили мимо, не глядя друг на друга. «Все хорошие», говорила мама. «Просто не у всех есть время улыбнуться». Минджу верила. Но сегодня что-то было не так. Сначала — тень в отражении витрины. Мужчина в чёрной куртке. Капюшон. Остановился, когда она остановилась. «Совпадение», подумала она. Потом — шаги сзади. Не громкие. Но ровные. Как метроном. Она ускорила шаг. Сердце стучило в уши, заглушая музыку. «Ты параноик», сказала себе. «Просто устала. Просто темно». Поворот в переулок. Короткий путь к дому. Там всегда тихо. Она вошла. И замерла. Впереди — ещё один. Тот же капюшон. Руки в карманах. Он не двигался. Просто стоял. Минджу отступила. Медленно. А потом — развернулась. И побежала. Шаги сзади — теперь громкие. Кто-то крикнул. Грубый голос. Не слова. Просто звук. Она влетела в другой переулок. Тупик. Рука схватила её за волосы. Другая — за рот. Она закричала. Но звук утонул в ладони. Её прижали к стене. Холод кирпича. Запах кожи. — Тихо, — прошептал кто-то у уха. Она билась. Ногами. Локтями. Кто-то выругался. — Укол, быстро. Игла. В шею. Мир поплыл. Последнее, что она увидела — чёрный фургон. Открытая дверь. И лицо. Не в капюшоне. Чистое. Холодное. Знакомое. Минджу тонула в собственном теле. Каждый вдох — как будто лёгкие наполнялись тёплым, вязким сиропом. Грудная клетка поднималась с усилием, ребра скрипели, словно старые доски. Воздух был густым, пропитанным запахом тлеющего дерева и чего-то металлического, едва уловимого, как кровь под языком. Мышцы — чужие. Пальцы на правой руке дрогнули, но не по её воле. Будто кто-то дёрнул за ниточки. Левая нога — тяжёлая, как мешок с песком. Она попыталась сжать кулак. Только слабый спазм. Тепло. Не от одеяла. От чего-то. Оно обволакивало кожу, проникало под рубашку, липло к лопаткам. Тёплое, но не уютное. Как будто её положили в печь, но не включили огонь. Звук. Тихий. Треск. Далеко. Камин? И ещё — дыхание. Не её. Чьё-то. Ровное. Глубокое. Слева. Близко. Она не открывала глаза. «Если не открою, это не правда». Пульс — в висках. Тук-тук-тук. Как молот по наковальне. Дыхание — прерывистое, с хрипом. Горло пересохло. Язык прилип к нёбу. Тепло усилилось. Теперь — на щеке. Лёгкое давление. Не рука. Дыхание. Тёплое. С привкусом дыма и мяты. А потом — голос. — …да, она просыпается. Низкий. Как будто из-под земли. С лёгкой насмешкой. Но не над ней. Над кем-то другим. — Доза была точной. Нет. Пауза. Щелчок зажигалки. Запах бензина. Или спирта. — Я сказал: моя. Слово упало тяжёлым камнем. В её живот. В её кости. — Забери Сохена. Он больше не играет. Щелчок. Телефон отключён. Тепло приблизилось. Теперь — на губах. Лёгкое дуновение. Как будто он наклонился. — Открой глаза, Минджу. Она не хотела. Но веки дрогнули. Пальцы снова коснулись щеки — тёплые, уверенные, с лёгким нажимом, который заставил кожу вспыхнуть. Минджу открыла глаза, и мир ворвался резко, без подготовки, заполняя всё пространство его лицом. Он был близко, слишком близко, чтобы дышать свободно. Красивый, очень красивый — скулы острые, как лезвия, губы тонкие, но с мягким изгибом, глаза тёмные, почти чёрные, с тяжёлыми веками, волосы чёрные, влажные, локон падал на висок. Кожа бледная, с лёгким румянцем, будто от жара камина. Она моргнула, и страх пришёл — поздно, но мощно, как удар в грудь. Тело не слушалось, буквально не двигалось, мышцы ныли, онемевшие, тяжёлые. Она дёрнулась, оттолкнулась ладонями от его груди — твёрдой, горячей, — и скатилась на край кровати, почти упала. Глаза бегали: тёмное дерево, камин. Книги. Дверь. Окно. Нога — правая — шевелилась слабо, левая лежала мёртво, как чужая. — Не двигайся, — сказал он спокойно, голос низкий, властный, с лёгкой насмешкой. Он заметил её ногу, взгляд скользнул вниз, задержался. — Пять часов прошло, а тело всё ещё немое. Переборщили с дозой. Минджу сглотнула, горло сухое, голос хрипел. — Кто ты? Где я? Он не ответил. Встал — медленно, грациозно, рост высокий, плечи широкие. Подошёл к столу в углу, взял чёрный кейс, кожаный, потёртый. Открыл. Внутри — шприцы, ампулы, вата. Она замерла, паника вспыхнула ярче. Он взял ампулу, прозрачную, с бесцветной жидкостью, сломал горлышко, набрал в шприц. Перемешал — лёгким движением запястья, игла блеснула в свете камина. — Что это? — прошептала она, голос дрожал, тело напряглось. Он не ответил. Поднял шприц, посмотрел на свет — жидкость чистая, без пузырей. Минджу отползла назад, спина упёрлась в спинку кровати, дерево холодное, впивается. — Не надо, — сказала она, громче, но слабее. Он подошёл. Ближе. — Это поможет, — сказал он, голос ровный, без эмоций. Он подошёл ближе — шаг, ещё один, и воздух между ними сжался до толщины лезвия. Минджу инстинктивно вжалась в спинку кровати, дерево впилось в позвоночник. Но она всё равно мотала головой из стороны в сторону. Волосы хлестали по щекам, липли к мокрым от слёз глазам. — Не надо, пожалуйста, не надо… — слова вырывались хрипом, прерывистым, как будто она уже задыхалась. Он не слушал. Левая рука легла ей на затылок — твёрдая, горячая, пальцы впились в волосы у корней, не больно, но жёстко, фиксируя голову. Правая сжимала шприц — игла поблёскивала в свете камина, тонкая, как волос. Она дёрнулась вперёд, потом вбок, пытаясь выскользнуть из захвата, но тело всё ещё было полупарализовано, ноги не помогали, руки дрожали, как у пьяной. — Дыши, — сказал он спокойно, голос низкий, ровный, будто читал инструкцию. — Вдох. Выдох. — Нет… — она всхлипнула, слеза скатилась по щеке, упала на его запястье — горячая, солёная, оставила мокрый след на коже. Он не дрогнул. Минджу вцепилась в его запястье обеими руками — пальцы дрожали, ногти впились в кожу, но сил не хватало, чтобы оттолкнуть. Он был сильнее, даже не напрягаясь. — Не надо… — повторила она, голос сорвался на шёпот. Он наклонился. Его грудь прижалась к её плечу, левое колено упёрлось в матрас, фиксируя её бёдра. Поза была неудобной, почти интимной — она полулежала, он нависал сверху, одной рукой держал голову. Другой — шприц. — Дыши, — повторил он, уже жёстче. Она не хотела. Грудь вздымалась рваными толчками, воздух застревал в горле. Он подождал. Две секунды. Три. Потом — резко, но точно — игла вошла в шею. Минджу вскрикнула — коротко, глухо, боль была острой, но быстро ушла, сменившись холодом. Жидкость потекла в вену, медленно, как лёд. Она вцепилась в его запястье сильнее — ногти оставили красные полумесяцы, но он не отдёрнул руку. — Вдох, — сказал он, голос теперь ближе к уху. — Выдох. Она не могла. Слёзы текли, грудь дрожала, но он держал. — Дыши, Минджу. И она дышала. Медленно. Сквозь всхлипы. Он вытащил иглу — аккуратно, без рывка. Положил шприц на тумбочку. Его рука всё ещё была на её затылке. Пальцы разжались. Медленно. Она упала назад — на подушку, грудь вздымалась, слёзы текли по вискам в волосы. Он встал. Посмотрел на неё сверху вниз. — Через час будешь двигаться, — сказал он. — Не раньше. Она не ответила. Только смотрела. Глаза мокрые. Губы дрожали. Он ушёл. Дверь закрылась. Тишина. И тепло. От его рук. На её коже. На шее. В венах.

Дверь открылась без стука.

Минджу вздрогнула. Она сидела на краю кровати, ноги всё ещё дрожали, но уже слушались. Час прошёл. Или два. Время текло странно — как песок сквозь пальцы. Вошли две женщины. Одна — постарше, с седыми прядями, собранными в строгий пучок. Другая — молодая, с глазами, опущенными в пол. Обе в чёрных платьях. Белые фартуки. Ни слова. Только поклон. Глубокий. Как перед королевой. Минджу моргнула. — Кто вы? Старшая подняла глаза. Тёплые. Но не живые. Как у куклы. — Мы — ваши горничные, госпожа. Слово упало в тишину. Тяжёлое. Нелепое. — …что? Молодая шагнула вперёд. В руках — поднос. Серебряный. На нём: чашка чая. Пар. Запах жасмина. Тарелка с фруктами. Виноград. Клубника. Маленькая коробочка. Бархатная. — Господин велел принести, — сказала старшая. — И одежду. Она указала на вешалку в углу. Там — платье. Чёрное. Шёлк. Простое, но дорогое. Как будто сшитое по её мерке. Минджу встала. Ноги держали. Она подошла. Коснулась ткани. Холодная. Гладкая. — Это не моё. — Теперь ваше, госпожа. Молодая открыла коробочку. Внутри — ожерелье. Тонкая цепочка. Кулон — чёрный камень. Оникс. Или что-то другое. Тяжёлое. Как кандалы. — Господин просил надеть. Минджу отступила. — Где он? — Занят. Но скоро придёт. А пока — отдыхайте. Они вышли. Без звука. Дверь закрылась. Минджу осталась одна. С чаем. С платьем. С ожерельем. Она подошла к зеркалу. В отражении — чужая. Волосы спутаны. Глаза красные. На шее — след от иглы. Она взяла ожерелье. Камень холодный. Тяжёлый. Как будто весил её жизнь. Госпожа. Она рассмеялась. Коротко. Хрипло. Минджу стояла у зеркала, сжимая ожерелье так, что камень впивался в ладонь. Чёрный. Тяжёлый. Как его глаза. Она бросила его на стол. Цепочка звякнула, будто смеялась. «Госпожа». Слово жгло, как пощёчина. Дверь открылась. Без стука. Без предупреждения. Он вошёл. Чёрная рубашка, рукава закатаны до локтей. На запястье — тонкий браслет, серебро или сталь, поблёскивал в свете камина. Его взгляд скользнул по ней — по спутанным волосам, по её старой футболке, которую она отказалась сменить на его шёлковое платье, по босым ногам, дрожащим на холодном полу. Минджу выпрямилась. Но разница была очевидна. Она всегда была ниже других. Меньше метра шестидесяти, хрупкая, как тростинка. Сохен, её Сохен, был ненамного выше — его макушка едва касалась её лба, когда он обнимал её, смеясь. «Моя малышка», говорил он, и она улыбалась. Но этот мужчина... Минхо. Он был другим. Высокий — выше, чем она могла представить, переступая порог этого ада. Широкие плечи, длинные ноги, каждый шаг — как будто он занимал всё пространство. Его тень падала на неё, поглощая свет. Она задрала голову, чтобы встретить его взгляд. И пожалела. Его глаза — тёмные, почти чёрные — смотрели сверху вниз. Не с презрением. С интересом. Как на добычу, которая ещё не знает, что поймана. — Не понравилось? — спросил он, кивая на вешалку с платьем. Голос низкий, спокойный. Но под ним — лезвие. Минджу сглотнула. Горло всё ещё саднило от укола. — Я не твоя кукла, — сказала она. Голос дрожал, но она вцепилась в собственную ярость, как в спасательный круг. Он улыбнулся. Тонко. Опасно. — Пока нет. И шагнул ближе. Она отступила — инстинктивно, спина упёрлась в край стола. Дерево впилось в поясницу. Он остановился в шаге от неё. Слишком близко. Его запах — дым, мята, что-то резкое, как металл — ударил в лёгкие. — Почему я здесь? — спросила она, голос сорвался на хрип. — Кто ты? Он наклонил голову, будто размышлял, стоит ли отвечать. Пауза тянулась, как струна, готовая лопнуть. Потом он сунул руку в карман брюк и достал телефон. Чёрный. Глянцевый. Провёл пальцем по экрану. — Ты здесь, — сказал он, не поднимая глаз, — потому что тебя проиграли. Минджу моргнула. Сердце пропустило удар. — Что? Он повернул телефон к ней. Экран вспыхнул. И её мир рухнул. Фото. Она. В короткой юбке, чёрной, с молнией сбоку. Топ — белый, облегающий, с тонкими бретелями. Она стояла у зеркала в своей комнате, улыбаясь, чуть наклонив голову. Селфи. Для Сохена. Только для него. — Откуда… — голос сломался, горло сжалось. Минхо смотрел на неё, не отрываясь. Его лицо — маска. Ни гнева. Ни насмешки. Только холод. — Он показал мне это, — сказал он. — Сказал: «Она особенная». Минджу покачнулась. Ноги подкосились, она вцепилась в край стола, чтобы не упасть. — Сохен? — прошептала она. Он кивнул. Медленно. Как будто смаковал её боль. — Он пришёл ко мне три недели назад. С пустыми карманами и долгом, который не мог выплатить. Минхо сделал шаг вперёд, и теперь между ними было меньше полуметра. Она чувствовала жар его тела, видела, как напряглись вены на его предплечьях. — Я дал ему шанс. Один. Минджу не дышала. Грудь сдавило, как будто кто-то затянул верёвку. — И знаешь, что самое смешное? — его голос понизился, стал почти интимным, как шёпот любовника. Он наклонился чуть ближе, его лицо теперь на уровне её глаз, но всё равно выше, подавляющее. — Он мог поставить многое. Свой дом. Наследство от матери. Себя, в конце концов. Но нет. Он выбрал тебя. Минджу задохнулась. Слёзы жгли глаза, но она не дала им упасть. — Нет, — прошептала она. — Он бы… он бы не… — О, он сделал это, — Минхо выпрямился, но его взгляд не отпускал. — Он сидел за столом, потный, дрожащий, и положил твою фотографию на зелёное сукно. Сказал: «Она стоит больше, чем всё это». Он продал тебя, ради того , чтобы закрыть карточный долг. Ну ни подонок он? Её пальцы сжались в кулаки. Ногти впились в ладони, до крови. — Лжёшь, — выдавила она. Он поднял бровь. Лёгкая, почти незаметная насмешка. — Хочешь, покажу видео? Минджу затрясло. Она отвернулась, уставилась в пол, в тёмные доски, где отражался свет камина. Сохен. Её Сохен. Который пел ей песни. Который держал её за руку, когда она боялась темноты. Который обещал, что они всегда будут вместе. — Зачем? — её голос был едва слышен. — Зачем ты мне это рассказываешь? Минхо молчал. Долго. Потом шагнул ещё ближе — теперь его ботинки почти касались её босых пальцев. Она чувствовала его дыхание — тёплое, ровное, с лёгким привкусом мяты. — Потому что ты должна знать, — сказал он тихо. — Ты не жертва. Ты — ставка. Моя ставка. Она подняла глаза. Его лицо было так близко, что она видела каждую деталь: лёгкую щетину на подбородке, тень усталости под глазами, маленький шрам над бровью. И глаза. Глубокие. Пустые. Но где-то в глубине — искра. Не тепла. Чего-то другого. — Я не твоя, — сказала она, и голос, наконец, окреп. Она выпрямилась, хотя он всё равно возвышался над ней, как стена. Он улыбнулся. Не насмешливо. Спокойно. Уверенно. — Увидишь, — сказал он. И отступил. — Платье, — сказал он, кивая на вешалку. Шёлк блестел в свете камина, чёрный, как его глаза. — Надень. Минджу сглотнула. Горло пересохло, но голос был твёрдым. — Нет. Он поднял бровь. Едва заметно. Но это было как сигнал — что-то в воздухе изменилось. Стало тяжелее. Гуще. Он подошёл ближе. Его ботинки — чёрные, начищенные — остановились в шаге от неё. Она сидела на полу, он возвышался, как башня. Её макушка едва доставала бы до его груди, если бы она встала. Но она не встала. Не хотела. — Я не повторяю, Минджу, — сказал он, голос низкий, спокойный, но каждое слово падало, как камень. — Надень платье. Она покачала головой. Медленно. Упрямо. — Это не моё. И ты… — она сжала кулаки сильнее, — ты не имеешь права. Он наклонился. Не резко. Плавно, но так, что его лицо оказалось на уровне её глаз. Его дыхание — тёплое, с привкусом мяты и дыма — коснулось её щеки. Она замерла. Сердце стучало так громко, что она боялась, он услышит. — Право? — переспросил он, и в его голосе мелькнула насмешка. Тонкая, как лезвие. — Ты здесь, потому что я захотел. И ты наденешь это платье. Или… — он сделал паузу, его взгляд скользнул по её губам, потом вернулся к глазам, — я сделаю это сам. Минджу задохнулась. Её щёки вспыхнули — не от стыда, от ярости. Она вцепилась в пол, ногти царапнули дерево. — Не смей, — прошипела она. Он выпрямился. Его тень упала на неё, поглотив свет. — Полчаса, — сказал он. — Ужин. Не опаздывай. Он повернулся и ушёл. Дверь закрылась. Тишина. Минджу дышала тяжело, грудь вздымалась, как будто она пробежала километр. Её взгляд упал на платье. Чёрное. Красивое. Как клетка. Она встала. Ноги дрожали, но держали. Подошла к вешалке. Коснулась шёлка. Холодный. Гладкий. Но чужой. — Нет, — прошептала она. И отошла. Она не наденет. Не станет его куклой. Не станет «госпожой». Время текло медленно, как смола. Минджу сидела на кровати, обхватив колени. Чай на подносе давно остыл. Ягоды на тарелке — виноград, клубника — покрылись тонкой плёнкой пыли. Ожерелье лежало на столе, кулон поблёскивал, как глаз змеи. Дверь открылась. Без стука. Минджу вздрогнула, но это был не он. Две женщины — те же горничные. Старшая, с седыми прядями, и молодая, с опущенными глазами. Их фартуки шуршали, как сухие листья. — Госпожа, — сказала старшая, голос мягкий, но пустой. — Пора. Минджу покачала головой. — Я не иду. И не надену это, — она кивнула на платье. Молодая горничная подняла глаза — впервые. В них мелькнул страх. Не за себя. За неё. — Госпожа, — прошептала она, голос дрожал. — Не надо. Минджу нахмурилась. — Что? Старшая шагнула вперёд. Её лицо было спокойным, но глаза — холодными, как лёд. — Господин всегда делает, что говорит, — сказала она. — И вам лучше не спорить. Минджу сглотнула. Сердце заколотилось быстрее. — Что вы имеете ввиду? — спросила она, голос сорвался. Горничные молчали. Но их взгляды — тяжёлые, как цепи — сказали всё. Старшая поклонилась. — Ужин через десять минут. Мы вернёмся. Они вышли. Дверь закрылась. Минджу осталась одна. Её взгляд упал на платье. На ожерелье. На след от иглы на шее, который всё ещё саднил. Она сжала кулаки. Но теперь в груди шевельнулось что-то новое. Не гнев. Страх.