Пути

      Уносящий в бескрайнюю, неизвестную даль поезд мерно покачивался на рельсах, лишь иногда делая едва заметный кульбит на стыках. Музыка в наушниках убаюкивала, несмотря на бессонную ночь и усталость, но спать он не хотел: впереди его ждало возвращение домой спустя пять лет безвылазного существования в Омске, в кругу таких же одиноких и потерянных, как он сам.       Что же изменилось за эти пять лет? Да, наверное, многое — всё-таки срок большой, и было бы грустно осознавать, что всё это время он так и оставался в застое. Театральный вуз научил его грамотно скрывать свои истинные чувства перед другими, но они никак не хотели прятаться от него самого. В душе зарождался какой-то непонятный огонёк предвкушения и страха — не отпустило. Он так надеялся, что пяти лет будет достаточно для того, чтобы пережить и перемолоть свою старую подростковую влюблённость, но оказалось — недостаточно. В голове в последние дни то и дело крутились мысли об Антоне, о том, что с ним нужно хотя бы поговорить, прежде чем пытаться снова вырвать себе сердце из груди голыми руками. Порою Арсений задумывался об этом чаще, чем дышал. Ни насыщенная студенческая жизнь, ни большая популярность среди ровесников, ни постоянное внимание не могли изжить из головы мысли об одном единственном зеленоглазом чуде, о встрече с которым он мечтал больше, чем о всемирном успехе.       В любом случае, с его стороны было глупо сразу после поцелуя сбегать в Омск, и сидеть там тихой мышкой, боявшейся выползти из собственной норы. Антон ведь пытался, писал и звонил, просил поговорить, но каждый раз был отвергнут Поповым, которым руководил исключительно страх, хотя чего он боялся больше, было загадкой даже для него самого. Он хотел написать ему за неделю до выезда, поговорить и предложить пересечься, но всё разбивалось о статус — «был в сети месяц назад». В голову то и дело лезли крамольные мысли, и только мониторинг страницы Ани убедил его в том, что ничего смертельного не произошло — по крайней мере сообщений о соболезновании точно не было.       Эдуард В.       20:01       «Ну как там, устроился?»       Сообщение от Выграновского было неожиданным, но вполне логичным. Он был единственным настоящим другом Арсения, и связывали их похожие проблемы: оба противились своей натуре и бежали от неё как можно дальше, вместе с этим теряя что-то поистине важное для себя. Оба были нелюдимыми в душе, но на публике неплохо играли роли покорителей сердец. Выграновский учился на режиссёра, и часто снимал Арсения в своём любительском кино, брал первые места на каких-то конкурсах и этим тешил своё эго. Попов и сам купался в лучах внимания и признания, только вот это не приносило никакого морального удовлетворения. Больно было всё равно, даже спустя года.       Арсений П.       20:03       «Порядок. В сон клонит, но спать не хочется совершенно.»       Эдуард В.       20:04       «Переживаешь из-за своего ушастого? Может, всё-таки надо было поехать с тобой?»       Арсений улыбнулся: забота Эда — неформала среди неформалов — приятно грела тревожащееся нутро, и по необъяснимой причине становилось легче на душе. Неважно, что говорил юноша — любое его слово могло успокоить и насмешить, потому что это просто был он, и вряд ли кто-то другой имел бы такое влияние на непробиваемого Попова.       Арсений П.       20:05       «Я уже взрослый мальчик, так что справлюсь. Тем более, не думаю, что Дана отпустила бы тебя так далеко и так надолго без детального расспроса.»       Эдуард В.       20:06       «Не хочу признавать, что ты прав, но ты прав. Мы завтра на съёмку пойдём, так что пожелай мне удачи.»       Арсений П.       20:07       «Буду молиться за тебя, и может даже свечку поставлю.»       Эдуард В.       20:08       «Надеюсь на тебя, брат. Ладно, пойду я, а то Дана опять дуется, что я в телефоне. Напиши, как доедешь. До связи».       Арсений П.       20:09       «Уговор. До связи».       Весь последующий путь, Попов провёл за чтением книги или наблюдением за природой под аккомпанемент музыки в наушниках. С соседями тоже особых забот не было: сначала была милая супружеская пара преклонного возраста, что легко и задорно могла завести разговор на пустом месте — они оказались почётными преподавателями, свято любившими свои предметы, и с радостью делились с Арсением нажитым опытом. После их схода на одной из станций, он почувствовал некоторое воодушевление — было ощущение, будто он провёл чудесное время со своими собственными бабушкой и дедушкой, которых уже давно не было на этом свете. Лёгкая светлая грусть быстро сменилась на равнодушное спокойствие, сохранявшееся до самого конца дороги.

***

      Сойти с поезда — это была первая проблема. Вторая — сделать несколько шагов по родной земле, забытой на долгие годы. Беспокойство, плотным комком засевшее в груди, не давало спокойно вздохнуть, отчего Арсений чувствовал себя так, будто отбегал целый марафон, как минимум. Город заметно изменился: где-то состарился, где-то обновился, где-то появилось что-то новое, а где-то стëрлось былое. Осматриваясь по сторонам, он не сразу заметил идущего к нему друга, улыбавшегося во все тридцать два.       — Арс, не считай ворон, а то недосчитаешься, — радостный голос Матвиенко не сразу донёсся до него, но когда пришло осознание, улыбка сама собой появилась на его лице, и тревога отступила на второй план.       — Как низко с твоей стороны шутить о моей внимательности, — в ответ съязвил Попов, но тут же был заключён в крепкие объятья друга и поплыл, наконец-то ощущая, что он дома.

***

      — Надолго ты к нам? — сидя в небольшой привокзальной кафешке, Арсений наслаждался непринуждённой атмосферой заведения и обществом Серёжи, что с короткими кудряшками вместо привычного хвостика выглядел куда более солидно и взросло. Даже эта не столь значительная деталь поменялась, хотя он отчётливо помнил уверения друга в том, что скорее апокалипсис случится, чем он решится избавиться от отличительной особенности внешности.       — На пару недель. У меня ж экзамены скоро, так что надолго не смогу, — с сожалением ответил Арсений, отпивая из бумажного стаканчика свой американо с двумя ложками сахара.       — А, ну нормально. Мы как раз хотели на днях собраться компанией нашей старой. Ты как, с нами? — Матвиенко смотрел на него с надеждой и настойчивостью, словно не приемлил отказа, как бы через вопрос высказывая утверждение.       — Посмотрим, Серёж, у меня ещё тут дел полно, да и планы уже есть, — Попов почувствовал лёгкий укол вины за неоднозначность ответа, но словами он не лукавил — возвращение в родные пенаты было организовано, в первую очередь, с одной целью: поставить точку в многолетней односторонней истории и наконец-то найти успокоение своей души. Несмотря на исход предстоящего разговора с Антоном, он был готов к любому варианту развития событий, и в душе всё же лелеял, что старый друг не откажет ему в разговоре.       — Полагаю, ты про Шаста новости ты ещё не слышал, — догадливость Матвиенко всегда искренне поражала Арсения ещё со школьной скамьи.       Арсений не мог сказать, что Матвиенко и Позов входили в ранг его лучших друзей, но они были теми людьми, с которыми он сблизился после отдаления Антона. Любовь захватила юношу с головой, что он не сразу понял, насколько больно его поведение делало Попову. Один разговор с Серёжей и Димой на одной из перемен заставил Арсения взглянуть на всю свою жизнь с нового угла: он был слишком одержим Шастуном, видя в нём единственного друга и соратника, свою опору и поддержку. До какого-то времени всё действительно было так, но взросление сделало своё дело, изменило приоритеты и от детского максимализма не осталось ни следа. Даже в десятом классе, когда Кузнецова покинула школу и их постоянный круг общения, пропасть между ним и Антоном не уменьшилась, а только продолжала расти из-за давно возникшего непонимания, которое ни один, ни другой решать уже не хотели.       — А что с ним? — Арсений напрягся: неприятные догадки о судьбе Шастуна вновь ворвались в его сознание, и он боялся, что они окажутся верными.       — Аня сказала мне, что он в психушке уже месяц как. Скоро выпустить должны, но пока ничего конкретного не говорят, — Матвиенко пристально следил за тем, как эмоции на лице друга сменяются одна на другую, и со стороны это выглядело комично. Не так давно зародившиеся отношения между Серёжей и Аней дали ему возможность узнавать свежие новости об Антоне одному из первых, поскольку юноша в определённый момент закрылся от него и мог месяцами не отвечать ни на сообщения, ни на звонки. — Подробностей не знаю, не обессудь, но если хочешь, можешь переговорить с Аней об этом, у неё как раз сегодня свободный день.       — Думаю, я так и сделаю, — задумчиво ответил Попов, планируя свои дальнейшие действия: в планах было заявиться домой, а дальше действовать по ситуации, но полученная информация не давала покоя: ему хотелось поскорее во всём разобраться, поэтому он резко подскочил с места и двинулся к выходу из кафе, зная, что Серёже отдельное приглашение не требуется, и он просто пойдёт за ним.

***

      Открывшая дверь заспанная Аня крайне удивилась неожиданным гостям — она с трудом узнала в смутно знакомых чертах Арсения, что за долгие годы отсутствия в её жизни сильно возмужал, вырос и уже мало был похож на того очкастого школьного друга её брата, которым тот был прежде. Ей было всего четырнадцать, когда он резко пропал из поля зрения, но сей факт мало её беспокоил — жизнь била ключом, с каждым новым годом преподнося всё более впечатляющие вещи.       — Арс? — неуверенно спросила Анна, на что получила дружелюбную улыбку и лёгкий кивок. Секунда и она уже с силой потянула юношу к себе, прижалась к чужой груди, смеясь и радостно что-то щебеча.       — Эй, я сейчас ревновать начну, — шутливо прервал идиллию Сергей, привлекая внимание девушки к себе. Она снисходительно посмотрела на парня, после чего удостоила того быстрым чмоком в щёку.       — Проходите давайте, нечего стоять на пороге, — Аня отошла в сторону, пропуская гостей в квартиру, после чего закрыла дверь на цепочку.

***

      Суетясь, Аня что-то оживлённо рассказывала об учёбе и мероприятии, к которому долго готовилась и которое прошло даже лучше, чем она предполагала. На столе перед парнями в одночасье оказались блины со всевозможными добавками, печенье и травяной чай, лично собранный девушкой ещё прошлым летом. В квартире стояла приятная прохлада, ощущающаяся после уличной жары будто глоток живительной воды, а интерьер так и не изменился с тех пор, как Попов был здесь в последний раз — он лишь отметил наличие новых семейных фотографий, украшающих стену над столом. На ней были и фотографии с выпускных Антона и Ани, дней рождения и какие-то локальные снимки, происхождение которых Попову было неведомо. Он с интересом рассматривал каждую из них, видя, как постепенно менялся Антон — его жизнерадостность будто бы с годами становилась всё слабее и слабее, на свежих снимках он уже выглядел как-то загнанно и устало, хоть и пытался это скрывать.       — Я так полагаю, вы не просто так пришли, — усевшись посередине стола, Аня взяла со стола кружку с горячим чаем и сделала несколько пробных глотков, с любопытством осматривая Арсения.       — Я бы хотел с Антоном поговорить, но Серёжа сказал, что он в больнице. Расскажешь, что произошло? — Попов поёжился, чувствуя, будто вступает на очень скользкую дорожку. По реакции Ани, чьё лицо вмиг стало грустным, он понял, что история там сложная, если не ужасная.       — Я не думаю, что имею право рассказывать о подобных вещах. Ты пойми, я всё так же хорошо отношусь к тебе, да и уверена, что и Тоша был бы рад твоему приезду, но сейчас он в крайне подавленном состоянии, — Аня аккуратно поставила кружку на стол и принялась теребить рукав пижамной кофты, не находя себе место. — Он психдиспансере сейчас, уже месяц, и ему не становиться лучше, как говорят врачи. Хроническая депрессия, или даже биполярное расстройство, я так и не поняла полностью, что с ним. Но изначально он попал туда из-за отходняка.       «Отходняк» — это слово резко вклинилось в его сознание острой стрелой осознания того, что именно имела в виду девушка. Тот факт, что Антон был наркоманом, напугал его до проступившего холодного пота на лбу. Тревожность вновь усилилась, и предчувствие, одолевшее его ещё на этапе сборов в Омске, теперь приобрело своё логическое объяснение — не понимая как, Арсений чувствовал, что в жизни друга происходит какой-то невиданный хаос, о котором тот вряд ли кому-либо говорил. Он был уверен, что даже Аня не знает всей истории, что происходила с Антоном в последнее время.       — Он употреблял? — сглотнув ком в горле, спросил Арсений, уже наперёд зная ответ.       — Как минимум год или того больше, — Аня не отпиралась, понимая, что это совершенно ни к ничему не приведёт: Арсений не просто на чай заглянул, а значит стоит быть откровенной с ним, хоть это и было нелегко.       Попов ошарашенно смотрел то Аню, то на Серёжу, который был удивлён не меньше него. Дышать становилось всё труднее, будто он снова оказался под адским солнечным пеклом. Возникшая тишина, разрушаемая лишь тихим матвиеновским «пиздец», давила на голову, будто пыталась раздавить её, словно арбуз.       — Мы можем поехать к нему? — с надеждой спросил Попов.       Аня задумалась: было видно, что она сомневалась, пытаясь найти ответ у своей совести, но в итоге сдалась, глубоко вздыхая:       — Хорошо. Сейчас только соберусь, — она неохотно поднялась со своего места и скрылась за дверью своей комнаты.

***

      Дорога до больницы казалась ему вечностью — дабы не тратить время, он заказал такси, пока Аня носилась по дому в поисках каких-то вещей, а Серёжа, всё ещё пребывавший в шоке, посёрпывал свой чай, нехило так давя на нервы. Но Попов молчал, ибо в его голове роилось множество вопросов, что он хотел задать Антону, и думал, как бы грамотно это сделать, не отпугнув юношу.       Больничный коридор встретил их едким запахом медикаментов и стерильно белыми стенами, от которых начинала болеть голова. Гонимый тревогой, Попов то и дело подгонял Аню, которая из-за сильной разницы в росте не поспевала за ним и чуть ли не бежала позади. Дружелюбная медсестра, указав на дверь комнаты свиданий, попросила компанию подождать здесь, пока она ходила за Антоном.       Появившаяся спустя минут десять фигура Шастнуа заставила Арсения резко подскочить со своего места и прижать ничего не понимающего Антона к себе, лицом прислоняясь к его шее.       — Арс? — неверяще спросил Антон, неуверенно обнимая в ответ. Он всё ещё был заторможенным после обеденного сна, но знакомый запах друга резко ударил ему в нос, от чего он моментально проснулся. Арсений всё ещё пользовался тем парфюмом, что был подарен ему Шастуном на один из праздников в школе, отчего он тихо хмыкнул.       Аня и Серёжа тактично вышли из комнаты, попутно предупреждая, что будут на улице. Но парни их проигнорировали, застыв, словно статуи, в объятьях, пытаясь наверстать упущенные годы. Когда Арсений всё же решился прервать тактильный контакт и взглянул на Антона, тот был бледным, с тёмными синяками под глазами и растрёпанными волосами. При всём этом он выглядел очень изящно и миловидно, будто замученный вид только придавал ему шарма. Они уселись на один из диванчиков, не отводя взгляды, и не знали, с чего начать разговор.       — Зачем ты пришёл? — голос Антона был безэмоциональным, словно неживым, и давил даже сильнее царящей доселе тишины.       — Я хотел тебя увидеть, — коротко ответил Арсения, чувствуя, как щёки начинают гореть, а из-за волнения трясутся руки, словно он снова тот самый первокурсник, что впервые вышел на сцену на паре.       — Зачем?       — Я скучал.       Взгляд Антона стал каким-то скептическим, неверящим, словно он пытался проникнуть в голову собеседнику и вытащить оттуда все мысли, разложив их на составляющие.       — Тебя не было пять лет, а тут ты вдруг решил приехать, чтобы увидеть меня. Знаешь, попахивает пиздежом, — Шастун скрестил руки на груди, и взгляд Попова зацепился за излишне тонкие запястья и длинные пальцы без колец. И без того худой Антон ещё больше потерял в весе и сейчас, казалось, был на грани анорексии, что заставляло беспокоиться ещё больше.       — Мне потребовалось пять лет, чтобы решиться на эту встречу. Прости, — Арсений виновато опустил голову, пытаясь сжаться так, чтобы быть менее заметным. Волнение всё сильнее и сильнее сжимало его грудь, дышать становилось трудно, в мыслях была полная неразбериха: высказать сразу истинную причину прихода или же попытаться для начала разговорить бывшего друга?       — Прости? Это всё, что ты можешь мне сказать? Я пытался связаться с тобой, звонил, писал, но ты меня игнорировал, и после этого у тебя хватает смелости сказать это уёбищное «прости»? У тебя вообще есть совесть, Попов? — Антон вмиг погрузился в воспоминания былых дней, переживая те же чувства снова.       Та осень стала для него одновременно и самым лучшим, и худшим периодом в жизни. Он каждый день звонил Попову, пока его номер в один момент не перестал быть доступным и писал, пока не оказался в чёрном списке. Бури эмоций и переживаний окутывали его в беспощадный комок тревоги, словно он находился на минном поле и не знал, куда шагнуть дальше. От общих друзей он ещё год получал какие-никакие новости, а после, решив больше не тратить силы на попытки наладить отношения, запретил упоминать имя Арсения в разговорах. Матвиенко, видя всё это своими глазами, в душе осуждал Попова, и пару раз даже высказывал ему лично претензии, но, к сожалению, никак не мог повлиять на ситуацию. Так прошло четыре года, во время которых он находился на невидимой границе между двумя людьми, постоянно вынужденный делать выбор. Антон вспоминал всё это, но больше никаких эмоций не было: он равнодушно смотрел на Арсения, на то, как тот предпринимает жалкие попытки извиниться, и чувствовал, какой огромный болт готов положить на этого человека.       — Ну посмотри на него, он же так раскаивается, — уже до боли знакомая фигура, являвшаяся к нему ранее, появилась из-за спины Попова и нежно положила руки на его поникшие плечи. — Не будь жестоким, прости его, — её мягкая, холодная улыбка вызвала табун мурашек по всему телу, которые ощущались как покалывания тысячами иголок. Шастун отрицательно покачал головой, думая про себя, что отвечать словесно в данной ситуации будет не очень разумно: он находился в дурдоме, и добавлять себе пару новых пилюль совершенно не хотел, когда свобода была уже так близко.       — Я понимаю, что мои извинения сейчас звучат весьма глупо, но я готов загладить свои ошибки и попытаться вернуть твоё доверие. Позволишь мне это? — Арсений с надеждой поднял глаза на юношу, надеясь хотя бы не прямо отказ сразу, однако все надежды растаяли, когда он увидел шокированный, но в то же время злой взгляд Шастуна.       — Да иди ты нахуй, Попов. Пиздец я с тебя в шоке: захотел — бросил, захотел — вернулся. Тебе корона-то не жмёт? Или ты совсем башкой треснулся? У нас тут есть свободная койка, могу договориться, — голос Антона становился всё громче и громче с каждым новым сказанным словом, будто он был ужаленным осой быком на тестостероне. Он резко подскочил с места и отошёл к двери, продолжая с яростью смотреть на собеседника, шокированного происходящим. — Мне глубоко насрать, какие душевные порывы тобой сейчас руководят, но ты мне в хуй не упёрся со своими извинениями. Спасибо, что пришёл, а теперь съёбывай и не возвращайся, — Шастун резко открыл дверь, вышел и с громким хлопком закрыл её за собой, оставляя Попова наедине со своими мыслями.

***

      — Ну, как всё прошло? — Серёжа, стоящий у крыльца здания и курящий электронку, был крайне потрясён видом друга: тот был бледнее, чем обычно, хмур и загружен, из чего складывался вполне очевидный вывод: разговор прошёл так себе.       — Ну, меня послали, — Арсений хмыкнул, забирая из рук друга сигарету и делая несколько глубоких затяжек.       — Насколько далеко? — не унимался Матвиенко, направляясь к выходу с территории больницы.       — Очень, — Арсений улыбнулся.       — Другого от Тоши я и не ожидала, — Аня недовольно цыкнула, но ничего не могла сделать: буйный нрав брата ей давно был известен, и того, что разговор пройдёт гладко, она тоже не ожидала. — С другой стороны, ты тоже хорош, Арс, так что за что боролся, на то и напоролся.       Арсений тяжко вздохнул: спорить было бессмысленно, поскольку он сам знал, что Аня, к сожалению, права — он сам, своими руками, сделал так, что ситуация усугубилась вот до таких итогов. С другой стороны, Попов всё же чувствовал некую обиду из-за того, что он, пересилив себя, приехал мириться и налаживать отношения, но Антон на его порыв даже не отреагировал, уделив внимание лишь тем пяти годам, что они провели в полной изоляции друг от друга. Арсений не мог не думать, что в какой-то мере Шастун тоже виноват в случившемся: тот удар, что Арсений получил за свой поцелуй, до сих пор фантомным отпечатком чувствовался на скуле.       — Да не парься, Арс — Шаст человек отходчивый, глядишь скоро помиритесь и будете за ручку бегать по розовым полям под голубым небом, — Матвиенко по-дружески ударил друга в плечо, посмеиваясь над собственными словами, чем вызвал у друга и девушки улыбку снисхождения.

***

      — Вот же штопанный гандон! — от души вскрикнул Шастун, захлопывая за собой дверь палаты.       Женя, приспустив очки на край носа, оторвался от вязания и с интересом уставился на соседа, ожидая продолжение монолога.       — «Прости», блять! Не, ты слышал? «Прости»! Этот уёбок думает, что мне нужно его это сраное «прости»?! — Антон ходил туда-сюда по комнате, не в силах от возмущения устоять на месте. — Жень, ну не гандон ли?! Пять лет шароёбился где-то, игнорировал, а потом приезжает и такой: «Прости». Вот те на те хер в томате! «Прости», блять!       — Тош, ты уже повторяешься, — мужчина по-доброму улыбнулся, откладывая пряжу на кровать, и подошёл к другу, приобнимая того за плечи. — Так кто этот «уёбок» и что вообще произошло?       Шастун некоторое время стоял без движения и залипал в стену, нервозно покусывая нижнюю губу и топая ногой. Весь его вид выражал крайнюю степень не то что раздражения, а уже конкретной злости — даже тяжёлое, глубокое дыхание было каким-то нервным и яростным. Резко развернувшись на пятках, Антон в несколько шагов преодолел расстояние до своей постели и неуклюже уселся на неё, сильно сжимая руками края металлической конструкции.       — Арсений, мой бывший лучший друг. Пидорас редкостный. Мы с ним повздорили прямо перед его отъездом в Омск после школы и с тех пор не виделись… Я пытался где-то почти год с ним связаться, но был везде заблокирован, так что, сам понимаешь, нервы этот пиздюк мне попортил знатно… А сейчас он приехал, без предупреждения. даже сестра мне ничего не сказала о том, что приведёт его сюда. Блядство какое-то, — Шастун яростно потёр лицо ладонями, пытаясь успокоиться: сердце билось об рëбра в тахикардии, руки тряслись, а в голове впервые за месяц была настолько запутанная сеть мыслей, что он не понимал, с какого конца начинать её распутывать.       — Ты не рад, что он приехал? — невинно-наивно задал вопрос Женя, присаживаясь рядом, но при этом сохраняя некую дистанцию.       — Пару лет назад я может быть и был бы рад, но сейчас это вызывает у меня беспокойство, — Антон, честно признаться, сам не понимал, что чувствовал: первоначальная злость постепенно сбавила темпы, открывая другие эмоции, тихо дожидавшиеся своей очереди в сознании юноши.       — Что же поменялось за эти пару лет?       — Я поменялся.       — Критично?       — Сложно судить. Мне казалось, что ничего не изменилось, за исключением того, что я год был наркоманом. Наверное, я всё же уже не тот человек, что был тогда, когда мы с ним перестали общаться. Раньше и травка была зеленее, и солнышко теплее, а сейчас…       — Мда уж, потрепало тебя, Тош, потрепало, — Женя придвинулся ближе, приобнимая друга за плечи так, чтобы получилось уткнуться ему лицом в шею и прикрыть глаза. Странным образом, рядом с этим чудаком становилось спокойнее, даже когда кажется, что бушующий ураган в душе ничто успокоить не в силах. Наверное, именно благодаря Жене Антон смог пережить первые недели в дурке, казавшиеся ему адом наяву. Только недавно он снова начал улыбаться по-настоящему, искать радость в мелочах и находить успокоение для души. Даже та ночь в невольных объятьях незнакомого человека уже не вызывала то лютое отвращение к себе, как было в первые дни. Благодарить за это он должен был, конечно, Даню и Женю, которые хоть как-то пытались ему помочь.       — Я не ебу что вообще со всем этим делать, — устало произнёс Шастун, покрепче обнимая Женю.       — А ты хочешь что-то с этим сделать?       — Не знаю.       — А что тебя конкретно сейчас волнует?       — Не понимаю, — спустя минуту раздумий ответил Антон с таким прискорбным отчаянием, что у Жени даже пошли мурашки по спине.       — Ладно, Шаст, потом подумаем. Отдохни пока, — мужчина мягко опустил юношу на кровать и накрыл одеялом. Антон благодарно улыбнулся и закрыл глаза, решив, что подумает обо всём позже, когда морально будет готов.

***

      Вечерний душ, такой расслабляющий и умиротворяющий, смыл весь стресс прошедшего дня — Арсений добрых полчаса просто стоял под струями воды, пытаясь привести мысли в порядок и разобраться со всем, что произошло. Одно он знал точно: вернуть расположение Антона будет непросто, и надеяться на скорое примирение не имеет смысла. Однако, Попов боялся, что тех пары недель, что он собирался провести в родных пенатах, не хватит ему для этого. Уже стоя у открытого окна и всматриваясь в ночной город, Арсений не мог перестать думать об Антоне, а именно о том, как же тот сильно изменился внешне: больше не было того шебутного и вечно позитивного Тоши — был мрачный, изрядно исхудавший и уставший Антон, который только усилием воли держался на бренной земле руками и ногами. Ему хватило тех немногих пяти минут общения, чтобы понять, что в жизни бывшего друга случилось что-то настолько ужасное, о чём наверняка не знают даже Аня с Серёжей, и это не давало покоя. Ему хотелось узнать, понять, разобраться и как-нибудь помочь, забрать все переживания юноши себе, даже при условии полного неведения ситуации. Из мыслей его вывел настойчиво вибрирующий телефон, лежащий в кармане домашних штанов.       — У аппарата, — буднично произнёс Арсений, слегка улыбаясь. Стекающие с волос капли воды падали на подтянутый торс, усеянный сотней разных родинок, делая его похожим на космическое пространство.       — Сао, брат. Ну как, встретился со своей влажной мечтой? — голос Эда звучал иронично, но в то же время по-доброму, от чего Попов лишь хмыкнул — за долгие годы общения с этим человеком он привык к такому стилю общения.       — Встретился. Предвосхищая твой вопрос — меня послали далеко и надолго.       — Я не удивлён, — Эд засмеялся, и Попов, услышав звуки на фоне, сразу догадался, что тот только закончил вечернюю тренировку в спортзале. Тем удивительнее был этот звонок — Эд никогда не звонил ему сразу после занятия, предпочитая минимум час-два провести под сильными руками массажиста.       — Я, в принципе, тоже, но мог бы ради приличия посочувствовать.       — А я это для того, чтобы ты не забывал, как каша дома пахнет, — довольно хмыкнул Выграновский по ту сторону провода.       — А ты просто так решил позвонить или дело есть? Ты ж, как я понял, после трени?       — Нет, с Машкой по магазинам бегал. По сути, то же самое. Ты ж, гад ползучий, никогда не догадаешься сам позвонить, вот мне и приходится в свои руки инициативу брать.       — Наши отношения отношения только на тебе и держатся, дорогой, — с усмешкой произнёс Попов, взлохмачивая волосы.       — Ну, наконец-то ты это признавать начал, — Выграновский усмехнулся, и от этого смешка Арсению стало легче: стресс пережитого дня медленно проходил от такого родного и нужного голоса по ту сторону экрана.       — Честно… Я заебался. Думал, что этот день пройдёт в более дружественной обстановке, а получилось то, что получилось.       — Арс, ты сам проебался: шароёбился где-то пять лет, а потом такой: «Вот он я, принимайте!» Тебе ещё бантика на жопе не хватало для пущего эффекта, — Эд засмеялся, и хоть Арсений понимал, что это были всего лишь дружеские подколы, в груди неприятно кольнуло от того, что он уже не первый человек за сегодня, кто так говорит.       — И ты туда же, клоп, — Попов устало присел на край кровати.       Обстановка в комнате за всё время его отсутствия практически не изменилась, за исключением того, что почти все книжные полки были пусты: часть книг переехала с ним в Омск, другая — была роздана друзьям. Но остались те же обои в космическом стиле, полутороспальная железная кровать (первая его покупка на собственные деньги), многочисленные шкафы со всякой всячиной и письменный стол, сплошь исписанные различными посланиями. Смотря на них, Арсений вспоминал последний совместный вечер их компании перед выпускным в девятом классе: они веселились, много шутили и мечтали о том, как сложится их настоящая взрослая жизнь, которая для некоторых из них начиналась раньше. Ира, не особо любившая такие шумные собрания, в тот день была на удивление расположена к веселью и даже предложила создать капсулу времени — все они написали письма себе в будущее, договорившись открыть через десять лет. Прошло уже больше половины срока, оставалось всего четыре года до того знаменательного дня, но смотря на то, как сложилась жизнь, Попов подумал, что им так и не суждено будет хотя бы ещё раз собраться всем вместе и открыть эту треклятую капсулу. Он с грустью оглянулся на шкаф, в котором лежала та самая коробка, и сам не заметил, как в одночасье оказался возле него. На фоне что-то говорил Эд, но Попов лишь безучастно угукал на паузах, держа в руках картонную коробку из-под обуви среднего размера. Вся она была расписана различными приколами, а на крышке большими чёрными буквам красовалась надпись «открыть в 2028 году». Он машинально открыл её, и его тут же обдало ароматом клубнично-ванильных духов Иры. Но, несмотря на приторность запаха, он показался Арсению таким приятным и родным, будто он снова оказался в тех далёких временах, когда всё было легко и просто, и не было такого гнетущего душу ощущения внутри. Поверх всех вещей, вложенных в капсулу, лежал конверт, на котором красовались кровавые отпечатки пальцев — коллективное письмо. Арсений долго думал, и решил не открывать его, отложив в сторону, и взял лист, написанный Антоном. Тот, помимо клубники и ванили, пах ещё хвоей и еле заметными нотками морского бриза. Попов машинально поднёс его к носу, вдыхая полной грудью и мечтательно улыбаясь.       — Ты меня слушаешь вообще? — Выграновский возмущённо прервал забытье Попова своим резким и довольно грубым замечанием.       — Слушаю, — капитулируя ответил Арсений, откладывая коробку на стол.       — И о чё же я сейчас говорил?       — Понятия не имею.       — Что и требовалось доказать. Писька ты, Арс, самая настоящая писька.       — Зато ебу хорошо.       Выграновский засмеялся, однако возразить ничего не мог — он лишь пожелал другу доброй ночи и поспешно отключился, сославшись на отвлекающую его Марию. Попов, попрощавшись, вернул своё внимание к коробке, а точнее, к тому самому письму. Оно было небольшим, всего на полторы страницы, и по сравнению с Поповым, который написал аж целых три, оно и правда казалось маленьким. Он осторожно открыл его и принялся читать:       «5 июня 2018 года.       Привет. Это я, Антон, которому сейчас шестнадцать лет. Полагаю, что тебе уже двадцать шесть, и я даже не могу представить, как сложилась твоя жизнь. Надеюсь, что ты отучился на архитектора, как и хотел, женился на Ире и всё ещё гоняешь футбол с пацанами каждые выходные, как и всегда. Я понимаю, что сейчас ты переживаешь не лучшие времена, и что ты запутался в себе, но я уверен, что к двадцати шести годам у тебя всё стало намного лучше, что ты знаешь, куда идти и как тебе жить. В последнее время я часто задаюсь вопросом, что я в своей жизни делаю не так, и разрываюсь между любовью и дружбой. Я вижу, что поступаю неправильно, отдавая всё своё внимание Ире, но я не могу по-другому: она заставляет меня жить даже тогда, когда я не могу справиться с навалившимся на меня грузом. Она добрая, милая и нежная, очень надёжная и хрупкая, пока никто не видит. Может, со стороны она и кажется сильной и серьёзной, но лишь я знаю, насколько это отличается от истины. Мне не остаётся ничего, кроме как быть рядом и помочь ей справиться с трудностями, ведь я её парень, как-никак. Но тем не менее, эта ситуация влияет на мои отношения с Арсением — он тоже очень важен для меня, и я люблю его как брата, но я не могу сделать выбор в его пользу прямо сейчас, потому что понимаю, что он может справиться сам, без меня.       Я корю себя за то, что не могу помочь всем. Меня это убивает и разрывает. Надеюсь, что у тебя всё не так плохо, как мне кажется. Наверное, в тебя я верю больше, чем в себя, хотя мы, по сути, один человек. Если же мои ожидания не оправдались, то не обвиняй в этом себя: жизнь просто непредсказуема, чтобы мы могли создать план и действовать по нему чётко, не сворачивая с пути. Будет много преград и сложных ситуаций, но я уверен, что ты сможешь с этим справиться. Я люблю тебя, и хочу, чтобы ты всегда это знал. Арсений — это тот человек, которого я хочу сохранить в своей жизни до конца дней. Он тоже очень милый и трогательный, умный, однако в последнее время он стал всё больше отдаляться от меня, будто меня не существует вообще. Стал холодным и неразговорчивым. Меня это беспокоит, но я не знаю, как это решить. Постарайся сделать что-то вместо меня — вверяю тебе это с надеждой на лучшее. Будь сильным, принципиальным и справедливым. Увидимся через десять лет, в 2028 году.»       Прочитав до конца, Арсений аккуратно сложил письмо в четыре раза и убрал его обратно в коробку. В голове творилась неразбериха: чувства давно прошедших дней вновь эхом появились в его душе, из-за чего он сильно сжал ладони в кулаки. Они были всего лишь детьми, глупыми подростками, но даже так столкнулись с довольно взрослой проблемой во взаимопонимании. Арсений был эгоистом, и отрицать это не собирался, как делал это каких-то шесть лет назад. Понимал и принимал тот факт, что часть вины лежит на нём: он не хотел понимать чувства друга, не хотел делить его с кем-то, а когда понял всю природу своих чувств к нему, решил молчать, пока не стало слишком опасно и поздно. Ревность съела все остатки здравого смысла в тот момент, оставляя место только голой зависти и гневу, который частенько транслировался на ни в чём не повинного Антона. Однако, и сам Шастун не смог увидеть то, что происходило у него под носом, как казалось Попову, и это письмо было лишь тому доказательством. Антон решил оставить всё на волю случая, в очередной раз выбирая не его, не Арса.       — Блядство, — с громким вздохом негодования, Попов завалился на кровать, принимая решение оставить все размышления на потом. День был долгим и изнуряющим, поэтому сон был поводом наконец-то отдохнуть и уйти в небытие, хотя бы на какое-то время.