Пути

      Антону было четыре, когда в доме появилось орущее нечто, похожее на человека — он с непониманием смотрел на младшую сестру, неистово ища кнопку выключения на этом приспешнике сатаны. К своему (и не только своему) сожалению, такой кнопки не было, и приходилось терпеть адские крики вперемешку с мелодичными причитаниями матери. Ребёнок оказался очень неспокойным, выносящим мозг не только всей семье — всему дому. Антона это раздражало: всё внимание, доселе уделявшееся ему, теперь доставалось Ане, и мальчишка не понимал почему. Всё-таки, родители знали его дольше, любили дольше, но почему-то играют только с той, что в их семье находилась совсем недавно. Было обидно. Было больно и непонятно, грустно и скучно.       Сидя в садике возле окна, он наблюдал за тем, как счастливые дети шли куда-то за ручку с мамами, а кого-то вообще несли на руках или же они сидели на могучих отцовских плечах. Своего отца маленький Тоша видел редко: семья выросла, денег стало не хватать, и Андрей Анатольевич стал чаще пропадать на шабашках и калымах, чтобы позволить родным жить относительно безбедной жизнью. Шастун ценил каждое мгновение, когда поздним вечером, уставший отец возвращался домой и приносил что-то интересное «от зайчика».       Небольшой кулёк шоколадных конфет, раскраска или же маленькая игрушка, — неважно, что это было, Антон с искренним детским восторгом рассматривал всё, что ему дарили, а после долго и сильно обнимал любимого родителя, пока в конечном итоге не засыпал у него на руках. И как бы его маленькое сердечко не утопало в ревности и обиде, он всегда знал, что эти моменты были только для него, и что ни с кем их делить не придётся.Только через пару лет Антон всё с тем же детским непониманием будет наблюдать, как все его памятные игрушки, являющиеся отголосками счастливого прошлого, будут неистово уничтожены маленьким белокурым ураганчиком. Пирамидки, кубики, солдатики, мягкие игрушки, — всё это в одночасье превратится в смесь чего-то странного и таинственного, словно тут проводил свои опыты доктор Франкенштейн.       Вопреки всему, Антон не испытывал ненависти или злости к сестре: он смиренно уносил с поля боя всех раненных и убитых, складывал в большую коробку, а потом со всем своим недетским мужеством относил на помойку, не проронив ни слезинки. Улыбка Ани, её радостный смех и неразборчивое лепетание отдавалось каким-то ранее незнакомым теплом в груди. Да, мама постоянно говорила о том, что он теперь в новом статусе — старший брат — но почему-то эта роль больше доставляла раздражения, чем гордости. Безусловная любовь и обожание смешивались с ревностью и обидами на несправедливость. Он не хотел быть «взрослым» — он хотел оставаться ребёнком, играть в игрушки, есть мороженное и слушать сказки на ночь от мамы. Но приходилось быть ответственным, присматривать за орущим нечто и делится своей порцией мороженого даже тогда, когда мелкая съедала свою.       Когда Антону было девять, в его жизнь ворвался резкий переезд из уютного посëлка городского типа в «большой» город — вечный сумрак лесного массива сменился на яркий блеск уличных фонарей, и поначалу мальчишке казалось, что он попал в сказку. Новая квартира была больше прежней, у него появилась своя комната, в которой всё было только для него: его личные игрушки, его личный стол, шкаф, кровать, окно, — всё было только в его распоряжении, и он не мог насладиться этим чувством свободы и вседозволенности.       Эйфория стала сходить тогда, когда время пришло идти в новую школу: хоть он и отучился всего два года в предыдущей, урон от переезда оказался существенным — там были друзья, ещё с детского сада, а тут куча незнакомых лиц, смотрящих на него с насмешкой. Шастун так бы и остался изгоем в классе, если бы не его сосед по парте — Сеня. Сеня резко отличался от остального класса: голубоглазый брюнет с фарфоровой кожей выглядел на фоне белобрысых каре — и — зеленоглазиков каким-то музейным экспонатом. Сам Антон, имея русые кудряшки и насыщенно зелёные глаза, внешне ничем не отличался от других — разве что в последующие годы высокий рост станет его визитной карточкой.       Как они смогли подружиться, Шастун не знал — спокойный как удав Попов не вписывался в картину мира вечно шебутного и громкого Антона. Где один предпочитал тихо посидеть с книгой, другой уже вовсю выдумывал новую игру или заварушку. В общем, никто из их окружения не понимал, как такие разные личности спокойно уживаются за одной партой. Антон и не задумывался особо над этим — Сеня быстро перешёл из ранга «друг» в «лучший друг» и был единственным, кому Шастун мог доверить что-то поистине волнующее.       В пятом классе, будучи уже подростками в начале пубертата, они только укрепили свои узы постоянным совместным хулиганством и шутками над преподавателями и одноклассниками. Антон приобрёл тягу к чтению, а Арсений — любовь к юмору. Идеальное сочетание, казалось бы, было найдено и можно было бы наслаждаться таким невероятным тандемом, но в один миг резко всё изменилось. Причиной всему послужила первая Тошина любовь.       Когда Антону было четырнадцать, в поле его зрения попала она: высокая, красивая и как-то по-необычному привлекательная Ира. Наверное, именно в тот момент, когда их взгляды впервые пересеклись, в голове Шастуна что-то перемкнуло и он начал раскрываться с других, ранее неизведанных сторон. Ребячество, хулиганство и вечные тусовки превратились в тихие посиделки в библиотеке за обсуждением какого-нибудь нетривиального романа. Шастуну не важно было, что именно говорят — главное, кто. Голос Кузнецовой казался ему каким-то умиротворённо успокаивающим, мелодичным — его хотелось слушать и слышать постоянно, хотелось вникать в каждую томно сказанную букву. Где-то внутри становилось невыносимо жарко, когда на губах девушки возникала улыбка. Антон сразу понял, что пропал, и не был против и дальше тонуть в этом чёртовом омуте. Очень скоро Ира ответила ему взаимностью, и последующие несколько лет были для Шастуна словно последним вечным сном — настолько было хорошо и прекрасно, что даже не верилось, что всё это происходило именно с ним.       К тому времени Сеня, выросший в Арса, тихо со стороны наблюдал за этой стерильной идиллией. Прогулки и посиделки дома становились всё реже, разговоры по душам — всё короче, а о совместном бунтарстве речи и вовсе не шло — Антон растворился в новых для себя ощущениях, позабыв о старом добром друге. Став безмолвной тенью, Попов покорно шёл позади, не смея нарушать эту любовную атмосферу. Сердце выдавало предательские кульбиты, когда в поле зрения Арсения попадало очередное неловкое касание или поцелуй — хотелось вспороть себе грудь, вытащить оттуда болезненный комок мышц и бросить куда-нибудь в навозную яму, где ему было самое место.       Попов очень резко осознал причину своей реакции, и осознание это не было столь уж простым. Сидя в полумраке комнате, подперев собою дверь, он буквально сжирал свои руки в очередном приступе крика — слёзы стекали по бледным щекам, прячась где-то под футболкой, плечи содрогались в судорогах и казалось, что его вот-вот хватит удар. «Не такой», «неправильный», «урод», — мысли набатом били внутри черепной коробки, принося с собой очередную волну боли и разочарования. Наверное, именно тогда, в четырнадцать лет, Арсений и научился быть актёром с тысячами лиц, и никто не знал, какое из них — его настоящее.       Когда Антону было шестнадцать, мир вокруг стал резко меняться, приходить в ещё большее движение. Наступил девятый класс, и казалось, что это та пора, когда подростки впервые принимают серьёзные решения, выбирают своё будущее. Шастун же находился на распутье: с одной стороны была Ира, тянущая его по пути самостоятельной, взрослой жизни; с другой стороны Арсений — гавань беззаботной юности с минимальным количеством ответственности. Кузнецова давно выбрала для себя стезю банковского дела и уже во всю готовилась к поступлению, в то время как Арсений всё ещё не мог придти к единому ответу на вопрос «кто я?».       Антон смотрел на таких разных, но притягательных людей в своей жизни: сидя вместе за партой на одной из перемен, они обсуждали какое-то предстоящее мероприятие, где оба выступали в ролях ведущих. Шастун наблюдал за ними, и погружался в размышления о том, что кого-то из них ему придётся оставить: либо сейчас, либо потом. Почему-то в голове сидела назойливая мысль о том, что им обоим слишком тесно в его жизни, и что нужно наконец-то сделать выбор. Лучший друг, с которым были пройдены огонь, вода и медные трубы или всё-таки первая любовь, которая раскрыла в Антоне все те качества личности, о которых он даже не подозревал. Аня, будучи слишком смышлённым ребёнком, только закатывала глаза каждый раз, когда в голове старшего брата начинали войну одни и те же нерешённые вопросы. Она, в силу возраста, лишь могла кинуть в него чем-то потяжелее, заставляя отвлечься от дурных мыслей. Антон злился, Аня смеялась и казалось, что всё так и должно быть. По-крайней мере, хотелось в это верить.       В конце года, на последнем звонке, Шастун вновь загрузился размышлениями о будущем. Отношения с Ирой к тому моменту подпортились, а Арсений стал отрешённее, с неохотой идя на контакт. Даже на тех уроках, на которых они всё ещё сидели вместе, Попов стал отсаживаться к такой же отрешённой однокласснице, изображая неподдельный интерес к её персоне. Антону хотелось бы верить, что друг тоже нашёл свою первую любовь, но едва проглядывающаяся тоска в глазах брюнета рушила все надежды на корню. Всё-таки, чтобы там об Антоне не говорили, а он был не вконец убитый любовью еблан — мог узреть какие-то эмоции в глазах других, особенно близких.       Вот и тогда, сидя на официальной части и слушая нудную речь директрисы, Шастун пристально рассматривал профиль друга, сидящего полубоком к зрителям на особом месте для ведущих. Его взгляд и слегка натянутая улыбка были скорее похожи на какую-то посмертную маску, недели чем на лицо живого человека — только россыпь родинок отличала Арсения от скульптуры. Идеально выглаженная белая рубашка, заправленная в брюки, закатанные рукава и подтяжки делали из Попова интеллигента начала двадцатого века — слишком нетипично он выглядел для окружающей среды. Сам же Шастун, сидя в обычном костюме-двойке с бабочкой, был несуразным дополнением к идеальному образу Арсения — он даже не смог уложить свои топорщащиеся кудряшки и со стороны больше походил на одуванчик, нежели на выпускника. Ира же выбрала для торжества юбку-карандаш и белую блузку, вопреки всеобщему решению нарядить девочек в старую советскую школьную форму. Кузнецова считала это излишне карикатурным, когда взрослые девушки напяливают на себя огромные банты и фартучки. Антон не спорил, принимая свою девушку такой, какой она хотела быть.       Разлад в их отношениях начался давно, ещё год назад. Ира оказалась до одури педантичной особой, не терпящей даже намёка на бунтарство. Поначалу, ослеплённый влюблённостью, Шастун мог с лёгкостью подстраиваться под требования своей девушки прилежно учиться и следовать всем правилам, но потом, когда в его в жизни появился КВН, стало труднее сочетать свои желания с требованиями Иры. Антон честно пытался балансировать, идти на уступки и в какие-то моменты даже пренебрегать своими желаниями, но был ли он счастлив? Ответить однозначно на этот вопрос он не мог.       Арсений видел это со стороны, но не вмешивался — считал лишним лезть со своим уставом в чужой монастырь, однако не прекращал попыток разнообразить жизнь Шастуна новыми событиями и приключениями. Со временем даже смог найти общий язык с Кузнецовой, но несмотря даже на свой перфекционизм во всём, девушка оказалась слишком тяжёлой для него, хоть и весьма привлекала в дружеском плане. Короче говоря, создалось у них весьма шаткое и разношёрстное гаррипоттеровское трио, где в роль не вписывался только сам Арсений.       Последний звонок прошёл, выпускники отгуляли последние свободные мгновения перед экзаменами, и в этот самый момент тревога с новой силой охватила парней — только Ира, уверенная в себе и своих действиях на все сто процентов, была непоколебима. Она с лёгкой улыбкой ожидала нового этапа в своей жизни, уже наперёд зная все события в ней. Не знала она лишь того, что за школьные двери выйдет она одна.       Когда Антону было семнадцать, его настигло разочарование первого расставания. Полгода не прошло с выпускного, как Ирой было сказано безапелляционное, твердое «нам надо расстаться». Конечно, Шастун в какой-то мере был готов к этому: находясь в Воронеже, ему было сложно сохранять на расстоянии с девушкой в Питере. Да и быстрый темп жизни культурной столицы настолько поглотил Кузнецову, что она порою могла неделями не писать и не отвечать. Антон не жалел себя и не давал повода раскисать: учеба и КВН закружили его в новый круговорот событий. Репетиции, концерты, соревнования, — не было ни единого дня, чтобы Антон мог себе позволить банально погрустить.       Арсений тоже как-то плавно отходил на задний план: его поглотило желание поступать на актёрский, поэтому всё своё время он тратил либо читая соответствующую литературу, либо на занятия в театральном кружке. Оба были заняты своими делами, и вроде как были рядом, но всё равно на расстоянии — даже общая парта на уроках ощущалась как непреодолимая пропасть. Антон видел холодный, безучастный профиль друга и ловил себя на мысли, что будто бы неопределимая точка невозврата была пройдена — сидящий рядом человек уже не ощущался так правильно и нужно, как раньше.       Арсений же, чувствуя вновь рядом такое нужное для него тепло, силился не разнежиться появившимся вниманием со стороны Шастуна — сам же и отвергал любую попытку друга сблизиться и держался на такой дистанции, которую только мог позволить себе держать. Было больно со стороны наблюдать, как его личное солнце светит не только для него, в чём он сам, объективно говоря, был виноват. Он чувствовал себя в роли Пьеро, томящегося в агонии неразделённой любви, которую он не только не пытался угомонить, напротив — разжигал с новой силой, подливая бензина. Боль давала силы, а тоска — цель. Арсений научился быть тем, кого обходят десятой дорогой, но о котором втайне вздыхает каждая вторая девчонка (и не только девчонка). Он научился улыбаться так, что сердце падало в пятки от одного только воспоминания об этом. Он научился ненавидеть свою любовь, превращая её для остальных в яд. Антон и не замечал, что тоскливый, полный скорбной надежды взгляд был направлен всегда в его сторону. Как и не видел того, как постепенно его собственное сердце превращается в бесконечное море тоски.       Когда Антону было восемнадцать, неожиданно наступило лето. Школьные дни остались позади, и пришло время определиться с поступлением. Сказать, что в его жизни была хоть какая-то определённость — значит не сказать ровным счётом ничего. Время летело с безумной скоростью, и он просто не успевал хоть на чём-то заострять внимание дольше, чем на две секунды. Беззаботность улетучилась, и ответственность за собственную жизнь свинцовым панцирем накрыла с головой. Шастун не знал, чего он в принципе хотел от жизни: его устраивала роль ученика, играющего в КВН и приносящего смех и радость людям. Пойти куда угодно и основать клуб КВН? Идея хорошая, только вот с его-то баллами куда угодно не возьмут. Пораскинув мозгами и обговорив всё с матерью, Антон пришёл к мысли поступить на менеджмент в их местный воронежский вуз. Идея классная, а самое главное экономная, только вот внешне кажущаяся идеальной, она омрачалась тем фактом, что в городе не будет Арсения.       Попов, как только стали известны результаты экзаменов, собрал вещи и уехал поступать в Омск, в театральный, как того и хотел. Оставив на прощание лишь короткую записку в почтовом ящике, Арсений без колебаний сел в свой купейный вагон, зашторил окно и погрузился в мысли настолько глубоко, что не замечал впоследствии приходивших и уходивших соседей. Всё его внимание было сконцентрированно на внутренних ощущениях: а правильно ли он вообще поступил? Последний их разговор, случившийся за неделю до, оставил после себя массу вопросов и недопониманий. На губах всё ещё чувствовались остатки чужого тепла и вкуса клубничного мороженного. Прикоснувшись тогда к своим губам, Попов всё никак не мог поверить в то, что решился на этот отчаянный, полный больной любовью поцелуй. Яд, копившийся в нём годами, смог выйти наружу, топя их обоих в одном болоте.       Он трусливо бежал от собственной реакции, от немого вопроса в зелёных глазах и от той тишины, что была разрушена громким шлепком пощёчины. Попов до сих пор не был уверен, кто кого именно ударил — боль на щеке появилась уже после того, как он с позором сбежал от Антона, пытаясь скрыть от людей появившиеся на глазах слёзы. Сам Шастун тоже не мог понять, как у такого хрупкого с виду Попова могла быть настолько тяжёлая рука. Мысли о случившемся сжирали обоих: догадки, предположения, домыслы, — всё слилось в один адский коктейль, опустошающий две юные заблудшие души.