Пути

      Уставший мозг, наполненный дурманом, не может воспринимать информацию так, как её пытаются преподнести — он просто не способен вытащить себя из рук блаженства и эйфории безболия, чтобы снова отправиться в трудный путь исследования глубин человеческой души. Ему тяжело сконцентрироваться на том, что он существует не здесь и сейчас, а впринципе, что это вложено в его природу и функцию. Жить здесь и сейчас — это не то же самое, что жить впринципе. Можно быть мёртвым, но при этом временами оживать под новым приступом употребления мотиватора. Наверное, слишком замудрённо всё это звучит, но попробуйте осознать это, находясь под дозой неизвестной дряни — мир сразу приобретёт вселенский смысл, всё станет легко и просто, и даже самая сложная мысль не потребует тщательного обдумывания: стоит просто подумать, и понимание придёт.       Красочные тени прыгали по комнате, словно кристаллы калейдоскопа, рассыпанные по воде. Ухватиться взглядом хоть за что-то не получалось, накатывало ощущение, будто тело вот-вот начнёт тонуть, только вот пока что не понятно, в чём именно: в себе или же в новой порции размышленний о простых и невозможных истинах. Расслабленно раскинувшись на кресле, закинув ноги на подлокотник, думать становится проще — голова откидывается назад, к ней стремительно начинает подступать кровь и сознание проясняется на какие-то доли секунды, но этого всегда хватает, чтобы хватануть момент «трезвости». О, этот потрясающий садистский момент, когда начинаешь испытывать боль, помноженную на блаженство и чувство отвращения. Адский коктейль из самого разного рода мазохистского наслаждения. Всегда забавно наблюдать, когда глаза человека проясняются и ты видишь его беспомощность перед новой волной кайфа. Это не требует каких-то выразительных эпитетов для понимания — это требует лишь практического испытания на себе.       — Кто ты? — нетрезвый голос расслабленного человека звучал так, будто стены вокруг него поглощали любой звук, который мог только возникнуть в комнате. Мутный взор был направлен куда-то в пространство, тщетно силясь зацепиться хоть за какую-то точку опоры.       — Я — это ты. А ты — это я, — тихий женских голос, в отличие от первого, звучал кристалльно чисто и ясно, прям как звук падающих капель в ванной комнате. Она с интересом наблюдала за юношей, присев перед ним на корточки и положив подбородок на поставленные на колени руки. Со стороны она выглядела как любопытный ребёнок, что наблюдал за кропотливой работой пчёл. Только здесь была не менее кропотливая работа разума сообразить хоть что-то, что входило бы в категорию «адекватно».       — Смешно. Не знал, что у меня успели отрасти сиськи и отпал член, — глупая улыбка медленно расползлась по лицу юноши, он обхватил себя руками и засмеялся от души, откидывая голову на грудь. — Какой прикольный фильтр. Это инстаграм или снэпчат?       — Это галлюцинации, дорогой. Тоже хорошая штука для воображения, раз на то пошло, — девушка поднялась с места и лёгкой подступью прошлась до окна, лавируя между телами вусмерть пьяных людей. Вся обстановка комнаты напоминала типичный притон с типичными наркоманами, что ищут утешение для своих заблудших душ в мире иллюзий. Если бы галлюцинация могла испытывать жалость, то искренне бы пожалела каждого из присутствующих, только вот, возможно, никому это и не было надо.       — Но ты же сказала, что ты — это я. И если ты галлюцинация, то я тоже галлюцинация? — юноша выпрямился, со всей возможной серьёзностью смотря на девушку и не понимая, чему верить: своим глазам или тому здравому зерну логики, что всё ещё боролось за шанс существования в его сознании.       — А ты словам каждого человека в этой комнате готов поверить? Думаю, не самая лучшая идея, — она глянула на него через плечо, кокетливо улыбнувшись, и Антон мог руку дать на отсечение, что в тот миг он готов был отдать всё, лишь бы это не прекращалось.       Глаза девушки были небесно-серого цвета с узором потрескавшегося льда. Несмотря на свою внешнюю холодность, казалось, что они излучают чистейшее тепло, способное согреть даже самые крамольные уголки души. Тонкие черты лица, бледная кожа и абсолютно белые ресницы, — её лик был словно вычесен из мрамора, иных слов он не мог подобрать в тот момент, да и не хотел. Всё нутро переполняло желание наблюдать за этим видением, отслеживать каждую эмоцию, каждое движение и вслушиваться в каждое слово, сказанное ею. Если это была его галлюцинация, то он хотел бы считать себя чёртовым гением в мире искусства, ибо простому человеку такое явно не представлялось возможным придумать.       — Не смотри на меня так, будто в первый раз видишь, — девушка засмеялась, прикрываясь тонкой кистью в белой кружевной перчатке. С грациозностью лебедя она переместилась обратно к креслу, с детским любопытством наблюдая за «подопечным» и его хилыми попытками встать. — Ты меня расстраиваешь, Антош. Всегда так яростно презирал любые вещества, а как только почувствовал запах свободы, так сразу на них подсел. Нечестно получается.       — Нечестно, — бездумно повторил Антон, чувствуя, как начинают краснеть уши. Чувство иррационального стыда и вины перед неизвестной сконцентрировались где-то в районе лопаток, эхом ноющей боли распространяясь по всей спине и шее. Он чувствовал это каждой клеточкой своего тела, слышал, как учащается сердцебиение и как его собственное нутро вот-вот готово будет очистится от лишней грязи. Прикрывая рот рукой, пытался сдержать внезапный приступ рвоты, но мерзкая, жидкая субстанция предательски потекла по ладони, падая на некогда идеально чистые белые брюки.       — Нравится? — девушка ехидно усмехнулась, положив руку на макушку парня и придавливая её к спинке кресла.       Антон окончательно потерял связь с реальностью: он уже не обращал внимания на стекающую изо рта слюну, перемешанную с недавно выпитым и съеденным; не чувствовал, как это всё стекает по подбородку к шее и прячется под махровым худаком; не слышал, как где-то на полу только-только ожившее тело находится в точно таком же положении; не видел, как стремительно превращается в того, кого полжизни ненавидел и презирал — в своего отца.       Чувства отключились напрочь — он только чувствовал нестерпимую боль в районе виска, и терялся в ощущении того, что его голова в скором времени расколется как грецкий орех. Руки дрожали, не слушались, как и всё тело в целом: он беспорядочно махал ими в воздухе, пытаясь хоть за что-то уцепиться, хоть где-то найти опору для сохранения сознания в реальности. Картинка перед глазами начала плыть, но фарфоровое лицо без капли сочувствия в своём выражении оставалось кристально чётким и ясным. И он смотрел. Смотрел, как чужие руки сжимают его голову, как губы что-то шепчут, что-то хотят донести, но из звуков вокруг только шум бегущей по венам крови. Мир терялся где-то позади грязным фоном с пёстрыми бликами играющей светомузыки. Он сам терялся, растворялся и переставал ощущать себя человеком — он становился той самой бестелесной сущностью в голове психически больного человека.       — Нравится? — беспрерывно повторяла девушка, склоняясь над своим собеседником. Её лицо было в каких-то считанных сантиметрах от его собственного, и Антон в очередной раз мог поклясться на чём угодно, что единственное, о чём он ещё имел возможность думать — это её глаза. Шастун одновременно тонул в них, в себе и в пространстве, не имея возможности выбрать один единственный вектор пути — он разрывался на части, но при этом был целым. Он жил здесь и сейчас, но при этом давно уже был мёртвым. Он помнил о нежных и холодных касаниях галлюцинации, но галлюцинации же бестелесные, они не имеют возможности касаться.       — Нравится, — выдавил из себя тихий хрип Антон, погружаясь в бесконечно тёмное пространство собственной души.

***

      Антон не знал, когда именно всё пошло не так: поступление, новые люди, КВН, — новая жизнь студента закружила его в водоворот постоянных событий и впечатлений. Слишком быстро он стал активистом, слишком много вкладывал сил в любимое дело, оттого и быстро выгорел — под конец первого курса, когда на носу была очередная сессия, было сложно совмещать методичную подготовку с постоянными репетициями и разъездами. Пару раз, находясь на каких-то незначительных зачётах, Шастун засыпал прямо во время ответа, вызывая беспокойство и удивление у всего педсостава: звезда вуза, активист и староста группы сдавал свои так стремительно набранные позиции.       Второй курс принёс за собой новые приключения и стремления, но всё же ещё сильнее забирал силы: энергетики стали течь в жилах вместо крови, а выкуриваемые пачки сигарет стали единственным источником успокоения. Медитация, спорт, отдых на природе, — ничто не могло его в полной мере расслабить, когда в голове постоянным водоворотом крутились идеи новых сценок и ответы на выученные к экзамену билеты. Постоянная тревожность, сопровождающаяся нередкими паничками, стала уже родным для Антона состоянием, и моменты, когда было хорошо, воспринимались не так, как надо, а как сбой в его внутренней программе. Даня, ставший для Шастуна почти что старшим братом, пытался повлиять на вечно загоняющегося юношу и вразумить его, но колесо Сансары уже было запущено, и его было не остановить.       Вот и сейчас, сидя за столом на кухне Поперечного, Антон, трясущийся от отходняка, пытался найти хоть одну точку опоры в пространстве, но единственное, что у него получалось — это быть неподвижным тушканчиком, скрывающимся от очередного хищника. Как он оказался в доме у друга, помнил смутно: проснувшись под утро в кресле в собственной блевоте, Шастун пытался сообразить, где он вообще и как его туда занесло. Тела, мертвым грузом лежащие на полу, вызывали какую-то странную тревожность внутри: юноше казалось, что он был частью какой-то секты и что все они были жертвами кровавых ритуалов. Но загоны прервали первые полуживые хрипы, исходящие откуда-то из угла. Момент, и перед Антоном появилась копна чёрных кудрявых волос, а за ними показалась голова.       — Блять, Валера, ебись ты в батарею, — испуганно проговорил Антон, когда оживший посмотрел на него. Это был Валерий Власов, староста параллели и по совместительству его сокомандник по КВН. Скользкий тип, везде ищущий свою выгоду, но тем не менее неплохой друг, не раз выручавший Шастуна из передряг. Только вот, общение с ним свелось к тому, что вот уже год периодически они зависали на разных хатах для «культурных» посиделок, заканчивающихся обязательно чем-то противозаконным. В последнее время такими гвоздями программы становились совместное употребление каких-то веществ, названия которых Антон даже на слух не знал, и в редких случаях — оргии.       — Не ори ты, голова развалится сейчас, — Власов недовольно шикнул в сторону собутыльника, пытаясь на полу найти свой телефон, но попытки оказались тщетными: его ещё вечером кто-то из особо шебутных утопил в унитазе. Наручные часы показывали половину восьмого утра, а это значит, что на первые пары они точно не успеют.       — Угу, — только и ответил Шастун, медленно поднимаясь с нагретого места. А дальше всё было как в тумане: он не особо помнил, как вышел на улицу, вызвал такси и приехал к другу, потому что домой в таком состоянии ехать было не вариант. Даня и сам это понимал, поэтому смиренно впустил его на порог своей квартиры, в мыслях делая пометку дать люлей за ранний подъём в единственный выходной.       — Ну как ты, оклемался? — Поперечный зашёл на кухню, вытирая мокрые после душа волосы. На нём были надеты белые махровые штаны с уточками и красная футболка с человеком-пауком — не смотря на всю свою внешнюю серьёзность и педантичное отношение к ответственности, Данила не был тем человеком, кто в повседневной жизни ограничивает себя официозом и серостью. Даже его квартира была похожа на какую-то берлогу гика-анимешника, а не на дом студента юридического.       — Более-менее, — шмыгая носом, ответил Антон, переводя взгляд с холодильника на друга. На удивление, он не заметил в глазах Дани какого-то упрёка или осуждения — в них читалось лишь искреннее сочувствие и желание помочь, и оттого Шастуну было дико стыдно. Он всегда приходил к нему после очередного загула, и мог доставлять невероятное количество проблем, но ни разу за пять лет дружбы Поперечный не высказал хоть что-то негативное в его сторону. Да, лекции о вреде курения, наркотиков и алкоголя были основополагающими в их общении, но всё происходило так, будто Даня вëл диалог с ребёнком в детском саду: максимально лайтово и без напряга. Антон всегда после таких разговоров обещал себе, что непременно бросит употреблять и займётся укреплением организма, но стоило в его жизни случится очередному пиздецу, как тут же он отказывался в руках довольного Валеры, трясущего перед ним очередной пакетик с очередным дерьмом.       — Матери хоть отзвонился? — Даня понимал: сейчас с ним лучше общаться конкретными вопросами, исключая любые возможности для раздумий. Пока Антон раздуплялся с ответом, он успел поставить на плиту сковородку и закинуть на неё остатки вчерашней жаренной картошки, заливая её яйцом и сметаной.       — Сообщение написал, что у тебя буду к экзамену Прокопыча готовиться, — Антон поёжился, поплотнее укутываясь в плюшевую толстовку Дани, которую получил взамен своей обблёванной.       — Хорошо, — кратко ответил Поперечный, всё ещё колдуя над завтраком.       Оставшееся время они провели в тишине: Даня был сосредоточен на своих каких-то мыслях, а Антон просто силился не провалиться обратно в чертоги разума, наблюдая как на улице люди и машины бесконечным потоком несутся куда-то за пределы его понимания. Где-то под столом храпел Ракета, своими огромными лапами укрывая чужие ноги. Было тепло и в какой-то мере даже по-домашнему уютно — если бы не некоторые обстоятельства, заставляющие вновь с головой погрузиться в самобичевание. Всегда было стыдно. Всегда до одури было противно от самого себя и от окружения, в котором всего каких-то пять часов назад было эйфорично. На секунду перед глазами Антона промелькнул тот самый образ фарфоровой куклы, с холодным пустым взглядом смотрящим на него. Воспоминания были нечёткими, мутными, но слишком ясно прорисовались глаза цвета байкальского льда.       — Ешь и ложись спать. Вечером поговорим, — Данила поставил перед другом тарелку с едой и вышел из кухни, оставляя того одного.       Как он докатился до такой жизни? Ну что ж, можно сказать, что всё началось с третьего курса: привыкнув к адски быстрому ритму, Антон всё чаще стал за собой замечать отсутствие мотивации и энергии для каких-либо действий. Он понимал, что всё, что когда-то доставляло ему огромное удовольствие, теперь стало каким-то слишком повседневным и скучным, обязательным. Шутки больше не смешили, разъезды — не впечатляли, а учёба, которая и так был не особо-то интересной, превратилась в рутину из бесконечных рефератов, докладов, зачётов и контрольных, к которым тупо не хватало сил готовиться. Тогда он решил передать бразды правления группой Оксане, а сам с головой погрузился в решение текущих проблем. К своим двадцати трём годам он полностью перенасытился жизнью, попробовав если не всё, то уж точно многое.       Когда Валера неожиданно появился на пороге его дома с предложением «прогуляться», Антон не воспринял это скептически — у них были хорошие приятельские отношения, да и на сцене вместе они выглядели органично, поэтому, уставший от учёбы юноша, с радостью согласился проветриться и о чем-нибудь да поговорить. Предполагал ли он вообще, что всё может закончится на квартире какого-то мутного чела под лютый бас в экстазе? Определённо нет. С тех самых пор раз в пару месяцев (реже — пару раз в месяц) Антон пропадал с горизонта, утопая в очередном трипе и не зная, к чему это может его привести. Как он в первый раз оказался в таком состоянии в квартире у Дани, он не вспомнил до сих пор — в моменте сознание отключилось и включилось только тогда, когда откуда-то сверху полились на него потоки ледяной воды. Его держали в четыре руки и две лапы, чтобы не упал и не утопился ненароком в собственных отходах — попутно пытались привести в чувства, но тогда получалось очень с натяжкой. Его в таком виде застали не только Ракета с Даней, но ещё и девушка Дани — Регина, не особо тепло относившаяся к Шастуну, а после этого экспириенса так и вовсе его презиравшая.       За всё время это был уже восьмой случай, но сейчас хотя бы он начал приходить на своих двоих и самостоятельно — раньше его либо кто-то привозил и как эстафету передавал бедному Дане, либо Даня сам ехал его спасать, ориентируясь на мутные координаты пьяного человека. В любом случае, болото, медленно поглощающее его, уже дошло до горла — пахнущая отходами вода всё ближе и ближе подбиралась к губам, и Антон чувствовал, что ещё чуть-чуть и он захлебнётся. Он прекрасно понимал своё бедственное положение, но ничего не мог с этим поделать: всё, чего он так желал — наконец-то сдвинуться с мёртвой точки и ощутить вкус жизни, а не желчного сока и мартини.       Когда завтрак был съеден, а посуда — помыта, Шастун неуверенным шагом дошёл комнаты, именуемой гостиной. Там уже был разложен диван, постелено бельё и лежала любимая шастуновская панда, которую тот всегда обнимал во сне, когда оставался ночевать у друга. В комнате приятно пахло розой и жасмином, шторы-блэкаут не пропускали солнечный свет, вместе с напольной лампой у дивана создавая в комнате приятный полумрак. В это время, как предполагал Антон, Даня либо готовился к экзаменам в своей комнате, либо точно так же рухнул обратно спать: проверять не было никакого желания из-за всё ещё очень сильного чувства вины. Забравшись под одеяло и сгребя в охапку бедную игрушку, Шастун моментально отрубился, позволяя своему мозгу отдохнуть от бесконечных дурных мыслей.

***

      Проснувшись под вечер, Антон с трудом разлепил глаза: настенные часы показывали половину одиннадцатого ночи, а со стороны кухни виднелся тусклый свет настенных светильников. Что-либо слышно не было: в квартире стояла могильная тишина, будто и не было вовсе никого тут, кроме него. Даже вечно кряхтящий и сопящий пёс сейчас был на удивление тихим. Кое-как выбравшись из-под одеяла и надев тапочки (в этой квартире уже давно существовали его личные вещи по типу щётки, тапок и кое-какой одежды), Шастун медленно поплёлся в сторону кухни, давая глазам привыкнуть к свету.       За столом с задумчивым видом сидел Даня, по-турецки скрестив ноги на мягкой табуретке. Под столом привычно лежал Ракета, будто и вовсе не вылезал оттуда за весь день. Небольшой ноут стоял на подставке, а на самом Поперечном были наушники, что и объясняло такую тишину.       — Доброе утро, спящая красавица, — Данила по-доброму улыбнулся, заметив вышедшего к нему Антона, выглядевшего сейчас как взъерошенный воробушек зимой.       — Доброе, — коротко отозвался Шастун, садясь напротив и машинально подсовывая ноги под лапы собаки — так в разы теплее.       Без лишних слов Поперечный закрыл крышку ноутбука, откладывая его на подоконник, чтобы не мешал, и принялся накрывать на стол. В одночасье перед Антоном образовались тарелки с пловом и салатом, блюдце с хлебом и высокая кружка со свежим клюквенным морсом. Всё было как никак кстати, поскольку есть хотелось ужасно, даже несмотря на то, что перед сном он неплохо так поел. Тусклый свет бра сменился на полноценную люстру, висящую чуть левее стола.       — Спасибо, — взяв в руки вилку, Антон принялся неспешно поглощать пищу, не забывая запивать мелкими глотками каждую мини-порцию.       История их знакомства была не то чтобы полна оригинальностью: придя после поступления на первую репетицию команды КВН, Антон как-то сразу уцепился взглядом за высокую фигуру, стоящую посреди сцены и читающую что-то с листа А4. В этот момент Даня показался ему каким-то строгим руководителем, выявляющим ошибки и неточности в будущей постановке, но всё оказалось куда прозаичнее: он просто долго и упорно пытался запомнить текст шутки, который ну никак не хотел ровным пластом укладываться в голове, будто бы её надо было сказать по-другому. Диалог между ними завязался быстро, и Шастун смог расслабиться, погрузившись в атмосферу безграничного творчества и юмора, что был на порядок выше, чем тот же самый школьный. Пока Поперечный был в команде, всё происходящее доставляло только удовольствие: даже самые тяжёлые и запарные репетиции шли на ура, с шутками и постоянными приколами, которые в конечном счёте становились частью программы. Но вскоре, став уже выпускником, Даня покинул команду, посвящая всего себя предстоящему диплому и подготовке к профессиональной деятельности. Некоторое время их общение так же было не в самой лучшей кондиции: часто приглашения сходить выпить были либо проигнорированы, либо отвергались из-за занятости, мемы были встречены банальными стикерами, а вопросы из разряда «как дела» и вовсе оставались непрочитанными. Им удавалось пересекаться в курилке между парами, и то возникающая неловкость позволяла лишь обменяться парочкой фраз. Всё стало меняться на всё том же третьем курсе, когда их команда неожиданно вышла в финал соревнования среди студ.команд, а после и вовсе заняла второе место. Хоть это была достаточно внушительная для воронежских юмористов победа, Антон не получил от неё удовольствия, словно не хватало какого-то очень важного элемента. Даня оставил короткий комментарий под фото с финала, что впоследствии переросло в обсуждение плюсов и минусов их программы. После этого общение пошло в гору, и в какой-то момент Даня стал для юноши не просто другом: он стал для него примером для подражания, вторым пилотом, старшим братом, которого так не хватало в детстве. Наверное, это звучало лишь по-наивному и глупо, но Поперечный стал первым за много лет, кому Антон мог открыться и доверить любую тайну, а тот в свою очередь не чурался рассказывать о своём наболевшем, сопровождая это звуками разливающегося по бокалам виски.       В моменте, когда Антона начало затягивать его ментальное болото, Даня первый заметил, что что-то не так: печёнкой чувствовал, если так можно выразиться. От его глаз не ускользало то, что с каждым днём глаза юноши становились всё тусклее и тусклее, теряли свой запал и блеск. Шастун отнекивался, ссылаясь на постоянную загруженность и усталость, но вот только Поперечный не был дураком и видел, что происходило что-то ещё помимо обычной тяжёлой студенческой жизни. Всё стало ясно, когда в один прекрасный день в начале пятого утра в дверь его квартиры позвонили. На пороге стояли двое знакомых ему старшекурсников юридического (вместе участвовали в каком-то мероприятии, поэтому запомнились) и держали под руки совершенно мёртвого Антона — его кожа была настолько бледна и холодна, что Дане реально казалось, будто ему привезли труп. Уложив парня на диван, те поспешно ретировались, не ответив ни на один из интересующих Данилу вопросов. Страх вперемешку с адреналином создавали адский коктейль в крови, от чего ему казалось, что он мог одномоментно пробежать сразу несколько марафонов. Спустя пару часов Антон всё-таки начал приходить в себя и подавать признаки жизни: то тихо простонет что-то невнятное, то резко дёрнет рукой, отчего Даня подрывался на месте. Ответы пришли в голову тогда, когда Шастуна начало неистово рвать и во всей это зловонной жиже явным образом проступили белые маленькие таблетки. Наверное, не стоит и говорить о том, сколько нервов и времени ему потребовалось, чтобы уговорить Регину не писать заявление в полицию на тех, кто пристрастил Антона к этой дряни. Хоть она его и не особо любила, но чисто по-человечески понимала и хотела помочь, да и боялась, что рано или поздно это могло бы сказаться и на Дане.       — Долго так будет продолжаться? — взгляд Дани был по-отечески твёрд и наставителен, словно он сейчас не разнос будет устраивать, а ценные жизненные советы раздавать.       — Я брошу, обещаю, — Антон потупил взор, отвернувшись в сторону: смотреть на друга в такой ситуации было смерти равносильно, и не то чтобы очень хотелось помирать здесь и сейчас.       — Я слышал это и в прошлый раз, и в позапрошлый, и во все предыдущие разы тоже. Знаешь, моё терпение не железное, а твоё здоровье не вечное, и рано или поздно ты просто не успеешь доехать до меня. Что тогда?       Отвечать на этот вопрос не требовалось: они оба знали ответ, поскольку тот был слишком на поверхности, чуть ли не мигал красными буквами словом «SOS». Молчание, воцарившееся между ними, было угнетающим настолько, что каждый из них буквально почувствовал тот холодок, что прошёлся по холке. Можно было бы свалить на сквозняк с балкона, но на улице стояла середина мая и температура была почти плюс двадцать градусов.       — Знаешь, Антон, мне просто не хочется больше с тобой сюсюкаться и потакать твоей больной потребности в самоуничтожении. Игры кончились, и теперь надо брать себя в руки, иначе никто уже тебе не сможет помочь, понимаешь? Давай обсудим твои проблемы, найдём им решение и ты больше не будешь пытаться их скрывать в алкашке и наркоте. Услышал меня?       — Услышал. Я постараюсь, обещаю.

***

      — А ты ведь обещал, — насмешливый голос эхом отозвался в черепной коробке, превращаясь в странный калейдоскоп звуков.       Сколько времени прошло с того дня? Неделя? Антон и сам не знал, да и думать об этом особо не хотелось: тело мягкой ватой распласталось по полу какого-то очередного гадюшника. До разума доходили лишь яркие блики неоновой подсветки под потолком и кристально чистый голос, который он уже слышал прежде, но никак не мог вспомнить, где именно.       Комната была пропитана всевозможными запахами: от сладковатых духов до прожжённой обивки дивана, на котором сейчас лежали в таком же желейном состоянии ещё несколько человек. Окна были открыты нараспашку и было видно, как стёкла подрагивают от громких басов стоящей на полу колонки — хоть убейте, но Антон не мог услышать ни звука, доносящегося от неё. Тело, утопающее в расслабленности и неге никак не хотело подчиняться, из-за чего Шастун лишь хаотично водил руками по полу, пытаясь уцепиться хоть за что-то, кроме тела, свисающего над ним.       — Обещал, — без особых эмоций согласился Антон, взглядом натыкаясь не на байкальские глаза, а на болотно-зелёные, мутные и какие-то отталкивающие — на них не хотелось задерживаться дольше положенного, но и чтобы отвернуться сил уже не было.       — Тшшш, малыш, не волнуйся, всё будет в порядке, — незнакомец улыбнулся, уже вытаскивая ремень из петель и фиксируя ими чужие руки.       Понимание происходящего никак не хотело доходить до Антона в полной мере: лишь яркие красные буквы «SOS» на задворках сознания громким набатом трубили о том, что тут происходит какое-то дерьмо, а какое именно — понять было уже не в его силах. Чужие манипуляции ощущались как нежное прикосновение пера на распаренной коже — хотелось плавиться от каждого нового прикосновения, и Антон начинал тихо поскуливать каждый раз, когда прекращал ощущать тепло чужих рук на своём теле.       — Хороший мальчик, — сквозь пелену перед глазами, Шастун видел всё тот же прищуренный взгляд и хитроватую улыбку незнакомца, уже освободившего его от части одежды.       Всё было чересчур медленно, даже в какой-то мере бережно, и Антон был не против с каждым новым движением всё сильнее погружаться в неизведанные ему чувства и ощущения: ладони проходились по его ногам, останавливались в районе бёдер и сжимались до белых пятен на них. Губы ласкали оголённую грудь, шею, медленно спускались мокрой дорожкой поцелуев вниз, к самому паху. Шастун постанывал от удовольствия, сжимая руки в кулаки и выгибаясь навстречу горячим поцелуям.       — Хороший мальчик, — женский голос раздался у самого уха и на секунду отрезвил сознание, но этого мгновения хватило для того, чтобы осознать одну простую вещь, не доходящую до него до сих пор: его собираются изнасиловать, и он, кажется, даже не пытается выказать хотя бы долю сопротивления.       — Хороший мальчик, — повторил уже сам Антон, и эта фраза уже как будто бы клеймом запечатлелась на его лбу — где-то там, вдали от его сознания, уже был вынесен приговор и поставлена жирная точка.       — Тебе нравится? — тихий шёпот вновь донëсся до его уха, только теперь он не мог понять, кто адресат этих слов, но при этом покорно мотал головой в непонятном жесте то ли согласия, то ли отрицания.       Время будто резко ускорилось, а чувства наоборот — замедлились, стали более тягучими и вяжущими, словно он тонет в мазуте. Первые толчки ощущались болезненным разрядом тока по всему телу, но тут же перекрывались приятными движениями на его члене. Незнакомец уткнулся куда-то в область между шеей и плечом, прикусывая там кожу и оставляя после засос-метку. Кожа прикасалась к коже, взгляд — глаза в глаза, будто через них лучше передавались чувства. Прикусив нижнюю губу, Антон тщетно пытался сдерживать стоны, но каждый раз, когда член проходился по простате, он издавал громкий и протяжный скулёж, умоляя быть быстрее, напористее, жёстче. Его просьбы лишь вызвали ухмылку превосходства, но не без наслаждения были исполнены — чужие руки стали грубее, царапали любые участки тела, до которых получалось дотянуться, оставляя после себя алеющие полосы.       — Тебе нравится? — хитрый прищур болотистых глаз вмиг сменился на холодное равнодушие байкальских.       Антон, не моргая, смотрел, как перед ним на корточки садится девушка, кладя голову на поставленные на колени руки. Её бывалый интерес сменился на безучастность и какую-то даже брезгливость; тонкие губы персикового цвета отражали болезненную улыбку, и в целом вся она выглядела как-то не так, не как раньше. Прежняя доброжелательность улетучилась, оставляя лишь презрение, легко читающееся в её глазах.       — Нравится, — Антону хватило сил лишь на тихий хрип и на то, чтобы свернуться калачиком на всё том же полу, только уже в другом положении. Он не понимал, когда всё закончилось: для него время вообще потеряло какую-либо осязаемую существенность, поэтому он то думал, что прошло всего несколько минут, то — что уже пара дней.       — Тебе точно это нравится? — девушка уже с каким-то вызовом смотрела на него, ожидая наконец-то услышать правильный ответ.       — Нравится, — упорно повторял Шастун, как будто и вовсе не знал других слов.       Воцарилось молчание. Наверное, если бы Антон имел сейчас возможность думать, то он бы обязательно подумал о том, что и не представлял, что первый раз с мужчиной у него будет таким: нежно-грязным, болезненным, эйфоричным. Осознание придёт гораздо позже, это Шастун знал точно: будет момент, когда кости затрещат от неистовой боли и отвращения к самому себе, пока он будет упорно стараться оттереть все следы чужого человека со своего тела. А пока, находясь в состоянии переваренной капусты, он не то чтобы не понимал, что произошло — он не мог понять, где он и как опять тут оказался, вопреки своему же обещанию держаться подальше от притонов и наркотиков в целом.       — Хорошо подумай над этим, — снисходительно улыбнувшись, девушка кротко поцеловала юношу в лоб и неспешно удалилась из поля его зрения, оставляя Антона наедине со своими пустыми мыслями.