Пути

      За окном шёл дождь. Вода бурным потоком стекала по стеклу, умиротворяла и приводила хоть к какому-то спокойствию на душе. Хотя, о каком спокойствии говорить, когда всё тело было покрыто царапинами и укусами, а губы всё ещё помнили горьковатый вкус чужого поцелуя. Антон, устало прикрыв глаза, сидел на стуле, повернув его спинкой вперёд, и стойко терпел каждое прикосновение ватки со спиртом к ранкам. Даня ничего не сказал, когда в очередной раз увидел ранним утром на пороге своего дома обдолбанного юношу. По правде говоря, он очень хотел просто закрыть перед шастуновским носом дверь, и оставить того на произвол судьбы, но, увидя пятна крови на серых спортивных штанах, не смог этого сделать — покорно пропустил в квартиру, отправляя обеспокоенную Регину дальше досыпать. Но сна уже ни у кого не было: от острого взора девушки не утаились ни чрезмерно бледный вид Антона, ни пятная крови, ни его излишне пустые глаза, говорящие о многом. Да, Шастун много раз появлялся по утрам просто в убитом состоянии, но никогда его взгляд не был настолько отрешённым, будто из него вынули душу.       — Ну, сказал что-нибудь? — Регина подошла со спины, и Поперечный рефлекторно дёрнулся. Он повернулся к девушке, и только отрицательно покачал головой, после кивком указывая на спину юноши. Та была вся усеяна царапинами и укусами, где-то виднелись торчащие из ран осколки стекла, что их обоих повергло в шок.       — Тош? — Регина мягко присела на корточки перед Антоном, пытаясь заглянуть ему в глаза. В глубине души она чертовски сочувствовала парню, хотела помочь и облегчить его боль. Не физическую, но душевную.       — Я в порядке. Просто подрался кое с кем, — глухо ответил Шастун, пытаясь выдавить из себя улыбку, но получалось крайне паршиво. Он снова упёрся взглядом в пол, перестав реагировать хоть на что-то и погрузившись в свои мысли.       — Я в это не верю. Хоть убей, Дань, но не может простая драка сделать с человеком такое. А что, если… — Барская резко осеклась, с неверием смотря на Поперечного. Тот, казалось, без слов понял мысль девушки, и ему не нравилось, что это вполне могло быть правдой.       — Тебя изнасиловали? — вопрос Поперечного прозвучал слишком громко, и Антон вздрогнул, ощутив невероятный холод во всём теле. Реакция юноши и его ссадины на ногах подтвердили догадки.       Воцарилось молчание. Каждый думал о своём, атмосфера в комнате, доселе и так не блиставшая радостью, стала ещё тяжелее, словно из комнаты выкачали весь кислород. Антон, как рыба на суше, хватал воздух ртом, стремясь выплыть из накативших на него эмоций. Тело трясло крупной дрожью, руки стали мертвецки холодными, и единственное, что ему сейчас хотелось — это сбежать. Бежать куда подальше, бежать так быстро, как он только способен. Бежать в неизвестность и в одурманивающее беспамятство, чтобы забыть об этих отвратительных ощущениях и о том, какой агонией и эйфорией тогда чувствовались чужие руки на его теле.       — Тише-тише, — успокаивающе шептал Даня, прижимая безвольное тело Антона к себе. В чужих объятьях легче не становилось: они только глубже погружали в воспоминания произошедшего, заставляя ненавидеть себя ещё больше.       Он чувствовал себя грязным. Испорченным. Осквернённым. В голове крутились мысли о ничтожности собственного существования и сожаление. Поперечный пытался сохранить его связь с реальностью, но он то и дело проваливался куда-то в выгребную яму, в которой он тонул, марая собой всё, до чего только касался. Вопреки своим размышлениям, Шастун отчаянно цеплялся за чужие руки и ластился к ладони Регины на своей макушке. Слёзы текли по щекам, падая на царапины на груди и вызывая лёгкое чувство боли.       — Прости меня. Прости, — тараторил Антон одну единственную фразу, пока истерика всё больше и больше накрывала его.       — Ты ни в чём не виноват, — спокойно ответил Даня, смотря то на рыдающего Антона, то на бледную от ужаса Регину, не зная, что ему делать дальше.

***

      — Ты же понимаешь, что это ненормально? С этим надо что-то делать, Даня, — тихо, но с нажимом проговорила Барская, устало усаживаясь за кухонный стол. Хотя дверь в комнату, где спал Антон после длительной истерики, была закрыта, девушка боялась разбудить и без того ослабленного юношу.       — Я знаю, Регин, но что я сделаю? Заявлю в полицию? А если сам Антон потом откажется давать показания, снимать побои? Зная его, он ни за что на это не согласится, — Поперечный, опершись бёдрами о подоконник, сложил руки на груди, сверля взглядом дверь. — К тому же он наркоман, и ему быстро пришьют что-нибудь соответствующее. Нельзя так рисковать.       — А как можно, Дань? Это долго будет продолжаться? Ты пойми, я не только за него беспокоюсь, но и за тебя тоже, потому что рано или поздно тебя тоже всё это говно коснётся не косвенно, а уже напрямую. Сколько это можно терпеть? Он уже год так живёт, а ты ему потакаешь, потому что слово против сказать боишься.       — Регина.       — Что? Скажи ещё, что я не права. Он что обещал в прошлый раз? Что бросит обещал. Сколько дней прошло? Три? Четыре? Пойми, его уже не исправить, тут только решительные действия нужны. Связаться с его родителями и определить в рехаб, раз он сам себя в руки взять не может.       — Регина.       — Да что? — девушка вспылила, вскакивая со своего места, а после переводя взгляд туда, куда смотрел Данила. На пороге комнаты стоял Антон, укутавшись в одеяло и виновато смотря себе под ноги. Он выглядел, как нахохлившийся на морозе воробушек, только вот опухшее от истерики лицо и красные глаза выдавали всю его уязвимую натуру.       — Мне очень жаль, — искренне, с придыханием сказал Антон, не смея посмотреть на лица стоящих перед ним людей.       — Ты ни в чём не виноват, — пытался возразить Даня, но его слова столкнулись со скепсисом шастуновских глаз, смотрящих на него загнанно, испуганно.       — Регина права: я сам во всём виноват. Я сам начал употреблять, зная, к чему это может привести. Я сам загнал себя в это болото и создал ситуацию, когда был уязвим и сломлен. И мне понравилось. Он спрашивал меня, нравится ли мне. Постоянно, из раза в раз задавал один и тот же вопрос, а я не понимал, как на него реагировать. И я просто повторял, что мне нравится, но на самом деле я уже тогда чувствовал себя ничтожеством, потому что всё это время я только и делал, что гнил изнутри, пока от меня ничего не осталось. И я считал это своим наказанием, карой за самонадеянность. Так что вы вправе на меня злиться, ругаться или сдать полиции. Я понимаю, что заслужил.       Закончив свою тираду, Антон медленно развернулся и снова скрылся в комнате, закрывая за собой дверь. Регина смущённо, с некоторой долей вины, хотела посмотреть на Даню, пытаясь найти в ответном взгляде утешение, но наткнулась на пустоту: Поперечный двинулся вслед за юношей, не желая оставлять его одного.       — Антон? — тихо позвал он, заходя в комнату. Тусклый свет торшера освещал диван, на котором лежал Шастун, уткнувшись лицом в подушку. Присев на край дивана, Поперечный положил руку на чужое плечо и слегка сжал его.       — Не обращай внимания. Говно случается, и мы справимся с ним. Вместе.       — Зачем?       — Потому что мы друзья, Антон. Ты и я. Ты мне как младший брат, и как я могу младшего брата бросить в беде?       — Я жалок.       — Нет. Ты сломлен, и это нормально, что ты испытываешь такие эмоции. Не подавляй их. В любом случае, ты всегда можешь на меня рассчитывать, поэтому не бойся просить помощи. И бросай эту свою дрянь уже.       — Брошу.       — Верю. Мне побыть с тобой?       — Нет.       — Хорошо, тогда я буду на кухне.       Антон никак не отреагировал, лишь глубже спрятался в коконе из одеяла, пытаясь скрыть себя от чужих глаз. Поперечный вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь и надеясь, что этот ужасно долгий и трудный день побыстрее закончится.

***

             Начало мая выдалось на удивление дождливым: синоптики обещали солнечные дни только к середине месяца, и это вводило в тоску. Хотелось уже собраться большой компанией на даче, под шашлыки и горячительное сидеть вечерами у костра и петь под гитару. Антон, сидя на диване в своей комнате, бесцельно бродил по чертогам интернета, дабы скрасить унылый вечер чем-нибудь приятным. Готовиться к надвигающимся экзаменам совершенно не хотелось, да и думать о будущем тоже. Выпускной курс давил своей неопределённостью: специальность, выбранная наобум, не радовала перспективами работы офисным клерком, и жизнью обычного работяги с семьёй и ипотекой. Давно забытые амбиции редкими всполохами всё ещё временами возникали в голове, заставляя чувствовать себя последним долбоёбом.       — Солнце, кушать будешь? — в комнату зашла Майя Михайловна, перепачканная мукой и вытирающая руки вафельным полотенцем.       От неё приятно пахло черничным пирогом и цветочным парфюмом, который Шастун подарил ей на прошлое восьмое марта. Она всегда ласково улыбалась, никогда не отчитывала за ошибки, и вообще была лучшей матерью для Антона, которую можно было только пожелать. На протяжении всей своей жизни, юноша мог найти утешение и попросить совета только у неë, иногда имея привычку быть чересчур откровенным. Не найдя поддержки в лице отца, ушедшего из семьи из-за алкоголизма, Антон отчаянно пытался найти её в матери, а та и не была особо против.       — Не, мам, спасибо, — вяло ответил Шастун, не отрывая взгляд от монитора ноутбука.       От чуткого взгляда женщины не утаились ни бледность лица сына, ни его красные глаза, ни в целом отрешённый вид. Это заставляло её беспокоиться, но все попытки поговорить пресекались слабыми отговорками о загруженности на учёбе и волнении перед предстоящими экзаменами и выпуском. Майе Михайловне хотелось верить, что всё было действительно так.       — Хорошо. Тогда, если что, суп на плите, пирог в духовке, — она подошла к сыну и, поцеловав того в лоб, быстро вышла из комнаты, не желая более навязывать своё общество.       Спустя полчаса послышался звук закрывающейся двери, а это означало, что женщина ушла на ночную смену, и в квартире он теперь один. Устало вздохнув, Антон захлопнул крышку ноутбука и поставил его на стол рядом с кроватью, намереваясь сделать себе чай и устроиться в гостиной за просмотром телевизора. Аня, уже будучи студенткой первого курса того же вуза, стала чаще пропадать из дома, активно занимаясь всякими мероприятиями, вот и сейчас ушла с ночёвкой к подруге, дабы подготовиться к очередному конкурсу. Она, в отличие от старшего брата, была куда более ответственной и амбициозной, с ранних лет проявляя качества настоящего лидера. Её стремление быть лучше всех часто встречалось со скепсисом Антона, что вызывало громкие конфликты на пустом месте.       Что ни говори, но Шастун любил свою маленькую бестию: он считал её удивительной, в тайне радуясь за каждое её достижение, поддерживал как мог и старался быть для неё примером. Но невовремя появившееся перепутье сманило его на кривую дорожку, с которой он так отчаянно хотел свернуть. Корил себя за слабость, ругал за безответственность, но не мог ничего с собой поделать: он уже был утоплен в этом бесконечном круговороте зависимостей, теперь текущих в его венах вместо крови.       Из мыслей его вывела лёгкая вибрация телефона, лежащего в кармане домашних штанов. Достав его, он увидел сообщение:       Валерий В.       19:54       «Йоу, ты живой там?»       Сообщение Власова больно кольнуло под рёбра, поскольку общение с этим человеком было последним, чего бы он хотел на данный момент. С того злополучного дня прошла неделя, которую Шастун прожил в прострации: отоспавшись у Поперечного, он вернулся домой совершенно разбитым и непонимающим, как теперь жить эту жизнь. Периодически мучали кошмары с вечно повторяющимся одним и тем же вопросом, что застрял в голове неподъёмным грузом. Учёба и консультации лишь на миг облегчили ситуацию, помогая сосредоточиться хоть на чём-то, кроме бесконечного отвращения к себе. В любом случае, тот факт, что Власов объявился спустя неделю тишины говорил о том, что намечается очередная попойка с предсказуемым финалом.       Антон Ш.       19:55       «Порядок. Ты как?»       Валерий В.       19:56       «Тоже нормуль. Ты как, в теме сегодня?»       Антон несколько секунд стоял с телефоном в руке, гипнотизируя экран пустым взглядом. Если откажется, то возникнут вопросы, и весьма неприятные. За весь год он ни разу не пропускал «посиделки», всегда скидываясь в общаг на очередную весёлую ночь. С другой стороны, всё тело и разум было против этой вылазки, а кошмар произошедшего как стоп-кран заставил его на корню пресечь любые попытки согласиться.       Антон Ш.       20:00       «Я завязал, Валер. Хватит с меня этого откровенного говна»       Руки тряслись от ожидания. Сообщение было прочитано сразу, только вот ответа не было, и статус собеседника перешёл в «был недавно». Волнение охватило всё тело, и телефон едва не упал на кафельный пол из ослабших ладоней. Но ни через минуту, ни через полчаса, ни через несколько часов ответ так и не пришёл. Посчитав, что тот уже находится в отрубе, Шастун успокоился и убрал смартфон подальше, постепенно погружаясь в сон под какую-то передачу, играющую на фоне.

***

      — А он мне и говорит: девушка, у Вас и так автомат, идите с богом и не мешайте, — Аня, отпивая из чашки карамельный раф, щурилась от слепившего глаза солнца и по-детски улыбалась хорошей погоде.       За окном стояла середина мая, тепло постепенно устаканивалось, и это не могло не радовать Антона, который из-за своей мерзлявости терпеть не мог зиму. Устав сидеть дома, ему удалось вытащить вечно занятую Аню в кофейню недалеко от дома, чтобы пропустить по чашечке кофе и обсудить все насущные и ненасущные планы.       — Ну, я же говорил, что он дедок забавный: до последнего будет мурыжить, но в конце всё равно автомат поставит, — свой латте с ореховым сиропом он прикончил уже давно, поэтому просто держал пустую чашку в беспокойных руках, дабы эти самые руки чем-то занять.       — Он меня, по правде говоря, напрягал больше всего, потому что я из-за этих мероприятий у него половину пар пропустила. Но сейчас вроде бы норм, отделалась лёгким испугом, — девушка, имея от природы светлую внешность, будто светилась изнутри, своим теплом наполняя окружающее пространство. Антон тонул в этой атмосфере, успокаивая нервы.       Это была их уникальная химия, выходящая за рамки братско-сестринских отношений. После отъезда Попова они стали ближе, потому что не по годам взрослая Аня смогла понять брата и поддержать так, что тот не скатился окончательно в беспросветную тоску. Шастуна всегда это удивляло, моментами будоражило и восхищало, с какой точностью та могла подобрать нужные слова. Ни грамма воды, только сухие факты и реальность. Последний год стал для них препятствием: один погрузился в самобичевание, другая — в новый для себя мир, и такие вот посиделки с разговорами по душам стали редкими исключениями в их плотных графиках.       — Ты какой-то не такой в последнее время. Что-то случилось? — младшая Шастун с интересом разглядывала старшего, пытаясь найти ответ на интересующий её ответ, но столкнулась лишь с непроницаемым взглядом зелёных глаз, которые, как ей казалось, стали гораздо более тусклыми и уставшими.       — Всё в порядке, просто учёба и диплом знатно так нервы ебут, — со смешком ответил Антон, думая, что такой ответ вполне удовлетворит сестру, но он, видимо, разучился её понимать, потому что столкнулся со скепсисом в чужом взгляде.       — Ты можешь маме эту лапшу вешать, а вот меня за дуру держать не надо. С тобой явно что-то происходит, но ты упорно не хочешь об этом говорить, и я не могу понять почему.       Антон не знал, что и ответить: в голове роился не один десяток мыслей, и все они не годились в качестве ответа, который бы смог успокоить Анино беспокойство. Он долгое время скрывал все свои скелеты в шкафу, боясь, что рано или поздно семье станет известно о его тайной жизни наркомана, что втихую употреблял, пока никого нет дома. На тусовки ходить он перестал, это факт, но хотя бы раз в несколько дней, когда никого нет рядом, он закидывался очередной дозой, потому что ломка не давала ему забросить это дело. Он честно пытался прекратить, пока в очередной день не проснулся от приступа сильной боли. Было ощущение, словно ему выворачивают суставы, режут плоть наживую и пытаются высосать из него всю кровь. Спасло лишь отсутствие матери из-за ночной смены: она бы со своим чутким сном явно бы услышала жалобный скулёж и стоны, доносящиеся из комнаты сына. Тайник, хранившийся на чёрный день, был вскрыт, и облегчение не заставило себя долго ждать. По-крайней мере, так казалось в тот момент.       — Я наркоман, — выпалил Антон, зная, что больше скрываться не имеет смысла: Аня всё равно докопалась бы до сути, и нашла бы куда более устрашающую правду, нежели простую наркоманию.       Реакция девушки не заставила себя долго ждать: отойдя от шока, она замахнулась и влепила старшему смачную пощёчину, оставившую след на чужой щеке. Боль, резкая и горячая, проявилась спустя пару секунд, и Антон машинально приложил руку на больное место. Немногочисленные посетители, обратив внимание на развивающуюся сцену, видимо решили, что это простая разборка парочки, поэтому быстро потеряли интерес к ситуации.       — Кто ещё знает? — холодно спросила девушка, скрещивая руки на груди.       — Только ты и Даня.       — Как давно?       — Год.       Аня тяжко вздохнула, откидываясь на спинку кресла и закрывая лицо руками, пыталась собраться с мыслями, но получалось откровенно говоря погано.       — Ты год употребляешь и никому, кроме Дани, об этом не сказал? Как вообще? Почему ты решил начать? Что за хуйня, Антон? — было видно: девушка на пределе, и захлестнувшие в моменте эмоции выходили наружу потоком неконтролируемых слёз.       Шастун никогда не видел, как плачет сестра, и лишь раза три за жизнь слышал от неё что-то матерное, но сейчас был тот случай, который окончательно добил всегда стойкую и собранную Аню. Ему было стыдно, как впрочем и всегда, когда Поперечный выхаживал его после очередного трипа. Он искренне не хотел быть обузой для кого-нибудь, считая, что со всем сможет справиться сам, но каждый раз шёл к Дане, признавая свою слабость и слабоволие. Он не знал, как успокоить сестру, как убедить её в том, что всё будет хорошо, потому что это был бы откровенный пиздёж. Хорошо уже ничего не будет, если не начать предпринимать решительные действия.       — Только прошу, маме не говори, — Антон виновато смотрел на сестру, которая всё-таки смогла взять себя в руки и успокоиться. Только потёкшая тушь свидетельствовала о случившемся срыве.       — Пока что не буду, но если ты не найдёшь способ прекратить всё это, я расскажу. Видит Бог, Антон, всё расскажу.       — Я не сомневаюсь.

***

      После всего этого Аня начала игнорировать Антона, делая вид, что не знает о его существовании. Лишь изредка спрашивала как дела и снова уходила в игнор, когда получала в ответ «без изменений». Уже несколько дней Антон был чист, и это было прекрасно видно по его трясущимся рукам и потере аппетита, который и до этого не блистал своей отменностью.       Ночью, проснувшись от уже знакомой боли по всему телу, Антон тщетно пытался отдышаться: горло сдавило тошнотой, заставляя делать короткие неглубокие вздохи. В комнате из-за закрытого окна было жарко, но Шастуна трясло как от холода, добавляя пиздецовости итак плохому состоянию. Он кое-как сполз с кровати и свернулся калачиком на полу, молясь всем богам о пощаде и скором прекращении этого ада.       До ужаса знакомая фигура появилась перед ним внезапно: прикрыв глаза на миг и снова открыв их, он увидел сидящую перед собою девушку в неизменном ситцевом белом сарафане с кружевными перчатками. Она с сочувствием смотрела на него, а после еле заметным жестом провела рукой по его голове, и в месте прикосновения почувствовалась резкая, острая боль, вызывающая белые мушки перед глазами. Полу-всхлип, полу-крик вырвался из горла вместе с порцией блевоты, пачкая и пол, и домашнюю футболку.       — Нравится? — тихий голос девушки донёсся будто из недр черепной коробки, вызывая новый приступ острой боли. Всё его внимание, сосредоточенное на банальном дыхании сбилось, и теперь снова было направленно на байкальские глаза.       Он никогда толком не мог разобрать эмоции этого видения: с одной стороны её лицо было пустым и безэмоциональным, но с другой — в её глазах читалась жалость и сочувствие с какой-то материнской нежностью. Она сидела, склонившись над ним и поглаживая по голове, которую разрывало болью всё сильнее с каждым новым её движением.       — Нет, — хрипло ответил Шастун, и его тут же сковал новый приступ тошноты: вперемешку со съеденным ужином из него выходила желчь и, казалось, ещё и душа.       — Почему же? — искренне удивившись ответу, девушка перестала его гладить и выпрямилась, вставая.       — Думаю, тебе бы тоже не понравилось лежать в собственной блевоте и думать о смерти.              — У меня такой ситуации в принципе не может быть, — девушка усмехнулась, от чего на душе у Антона стало ещё хуже, хотя в такой момент хуже было уже некуда.       Дверь в комнату медленно открылась, и Шастун не сразу понял, что рядом с ним есть кто-то ещё. До сознания смутно доходил образ сестры, а её голос звучал будто из-под толщи воды. Он почти не чувствовал, как его трясли словно тряпичную куклу, и как чужие руки пытаются его поднять и положить на кровать. Было слишком тяжело, и ему хотелось банально заснуть: тело было вымучено, и Антон не брался утверждать, сколько по времени длилась эта пытка.       — Антон! Да приди ты в себя, ебучий ты наркоман! — силясь сдержать слёзы, Аня истошно тормошила брата, пугаясь его неожиданного состояния: тело юноши неистово трясло, а сам он был бледнее смерти, и из полуприкрытого рта вытекала слюна в перемешку с блевотой.        Услышав странные звуки со стороны комнаты Антона, Аня, сидевшая на кухне за конспектами, не сразу обратила на них внимание: утром её ждал сложный зачёт, который ни в коем случае нельзя было провалить. Лишь когда до её ушей дошёл жалобный скулёж, до неё дошло — дело пахнет не просто жареным, а уже каким-то палёным дерьмом. Открывшаяся картина шокировала её: страх из-за происходящего сковал Аню по рукам и ногам. В голове творился полный бардак и непонимание того, как действовать и что делать в первую очередь. К счастью, ей пришло в голову позвонить Даниле. Тот был удивлён позднему звонку девушки, но кое-как разобрав в потоке бессвязной речи всю пиздецовость ситуации, скомандовал вызывать неотложку, заверив, что уже собирается и выезжает.       — Тоша, скажи что-нибудь, ну же, — обессиленная от истерики Аня безуспешно пыталась достучаться до брата, но его сознание, витающее где-то в небесных чертогах, не реагировало. Его неимоверно сильно трясло, и всё это было похоже на внезапный приступ эпилепсии.       — Прости, — еле прохрипел Антон, слабо хватая руку сестры. Та уже в голос ревела, умоляя высшие силы помочь и облегчить состояние старшего, бьющегося в неистовой ломке.       Поперечный приехал почти одновременно со скорой. Кое-как успокоив Аню, тот дал ей указание собрать необходимые вещи и документы парня, попутно общаясь с фельдшером и разъясняя ситуацию.       — Тут налицо абстинентный синдром. Как давно перестал употреблять? — безучастно спросил фельдшер, пока санитары грузили тело бессознательного Антона на носилки.       — Без понятия. Он раньше это делал в компании, сейчас, видимо, принимал сам, втихую, — устало ответил Даня, растирая разболевшиеся виски.       — Раньше было такое?       — Нет, вроде нет.       — Как давно употребляет?       — Около года.       Тяжело вздохнув, фельдшер осуждающе покачал головой, занося полученную информацию в бланк вызова. Антон никак не реагировал на проводимые над ним манипуляции, лежал безжизненным грузом. Поперечный смотрел на него с жалостью и какой-то болью. С одной стороны его радовало, что юноша всё-таки решил бросить это мракобесие, с другой — этот дурак поступил слишком опрометчиво, не допустив даже возможности обратиться к наркологу заранее. Как итог, ломка сломала его в самый неподходящий момент, окончательно доведя Аню до нервного срыва. Сопроводив бригаду до выхода из подъезда, Даня вернулся обратно: с Антоном теперь будут возиться врачи, а вот Ане поддержка была необходима. И ещё оставалось придумать, как объяснить ситуацию Майе Михайловне, которая вот-вот должна была вернуться домой.