Стёртая линия

Like a door that keeps revolving In a half forgotten dream, Or the ripples from a pebble Someone tosses in a stream… Dusty Springfield — «The Windmills of Your Mind» ***

Листы летят, летят издалека, из вянущих садов небесных словно; и падают, с последним взмахом, сонно. И по ночам из звёзд уединённо летит Земля, темна и нелегка. Мы падаем. Ладони гаснет взмах. И видишь — так во всём. И тем не менее. Есть Тот, кто это долгое падение так нежно держит на своих руках…

Райнер Рильке

      До самой ночи на развалинах робким мерцанием тлели огни пожаров — последние приметы минувшей битвы; небо потемнело, но окрасилось не в привычный, бархатный (каким обивают внутренность шкатулки с драгоценностями), синий, а в цвет пожухшей и взятой изморозью фиалки, и звёзды на таком приглушённо-сиренем раздолье, казалось, меньше ёжились и светили почти что без колючих лучей,  — всё вокруг, всё в измотанном и облегчённо вздыхающем мире, утратило режущую или пронзающую остроту, будто окончательно устав от неё. Шрамом у горизонта розовел закат. Вязко и густо пахло влажной земляной пылью, очертания и оттенки вещей смазывались, смешивались. Так же и в душе состояние измождённой благодати временами сменялось проблесками тревоги, словно вот-вот что-то произойдёт,  — о, он знал, что ещё долго ему придётся лечить состояние, ставшее справедливой платой за победу. Обходя в который раз все группы людей, ловя взгляды со знакомых и смутно знакомых лиц, он останавливался, если чувствовал, что может как-то помочь. Всякий раз на него смотрели с недоумением, будто бы говоря своими воспалёнными глазами: «Чем ещё-то? Всё уже позади». Из кухни притащили кое-какую уцелевшую посуду; из котелков шёл пар, от которого набирался полный рот слюны. Всех, кто пострадал сильно, уже отнесли в госпиталь на носилках (среди них, как выяснил обеспокоенный Гарри, были Люпин и Тонкс, но, увы, не было Фреда… сотрясающиеся, как в сильнейшем приступе, плечи и грудь миссис Уизли, склонённой над запачканным, но умиротворённым и невыразимо красивым лицом… Господи, господи, господи… смилуйся над теми, кто остался!..), а мёртвых — в другое крыло: их вечный сон уже никто не мог потревожить. Жизнь и смерть соседствовали до невозможности близко. Гарри — от этой мысли можно было только усмехнуться или всплакнуть втихомолку — чувствовал себя лишним, застрявшем на межи. До тех пор, пока не увидел, как Гермиона, Рон (они оставили его, когда почувствовали, что тот хочет побыть в одиночестве, но в толпе) и Хагрид, сидя у небольшого костра, над которым, как над очагом, висел котелок. Гарри уловил сладкий сытный запах моркови и тушёного мяса; от голода стало муторно, но Гарри ни минуты не сомневался, что от еды его только вывернет наизнанку. В спутанные волосы свет от огня вплёл ленту, а по её щеке проскользил оранжевым текучим следом-поцелуем; Гермиона заметила Гарри первой. От её полуулыбка на бледном счастливом лице блаженно и больно заныло всё — не одно тело, но и то, что его окружало, точно боль ушла за пределы плоти. Рон поднял голову, влажные глаза его наполнились солнцем, и он широким жестом руки позвал Гарри присоединиться. «Попозже, попозже»,  — губами, беззвучно, сказал Гарри. Рон и Гермиона его поняли и слабо кивнули. Гарри до крика захотелось их обнять; похоже, теперь он обречён на это желание до конца своих дней.       Ноги уже порядком износились после долгого брожения по замку и окрестностям, но всё так же упрямо несли его вперёд. Усталость сказывалась, но в большей мере она чувствовалась приятной, нежели той, что выдаёт самоистязательные наклонности. Не выбирая направление заранее, Гарри искал что-то в сгустке лиц, воспоминаний и ощущений, какое-то решение, какую-то окончательность, выраженную в лаконичной и предельно конкретной форме: точно выведенной твёрдой рукой — как резцом по камню. Вероятно — и он это знал,  — надеяться на нечто подобное не стоило. Сутки не пришли с исхода. Сумятицы — сколько душе угодно, а за остальное ещё придётся побороться. Пройдут не недели и не месяцы — годы, десятилетия, прежде чем эта определённость, возможно, появится. Да, «возможно». Большее, на что приходилось рассчитывать. Красная от крови вода в тазу; мелькание палочки — бинты, мази, настойки; тишина госпиталя была щадящей ватой для ушей, уставших от стонов. Повезло, что Люпин не приходил в сознание. Такую боль лучше не переносить (а ведь Люпин наверняка знал не понаслышке, что такое ранение). Скорее всего, от болевого шока он бы снова провалился в обморок. Горело несколько ламп, но разогнать сумрак им было не под силу. Ну и хорошо. Этот сумрак не таил угрозы. Лицо Люпина как растаявший воск. Тонкс — тонкая и угловатая, как пятнадцатилетняя девочка — лежала на соседней койке; её лоб был бел, со скул и шеи смыли сажу и кровь, а волосы — обычно какие угодно, но антонимичные слову «скучно» — теперь остались в пыльно-каштаном оттенке. Ненароком Гарри по глупости подумал: если бы Тонкс очнулась — тут же, в самую первую очередь, исправила бы уныние своей причёски. Иначе — изменила бы себе. Так много кремовых и белых оттенков в больничных покоях. Так много покоя и чистоты они приносят. «Всё стёрто. Рисуй заново»,  — неправда, конечно, но до поры разрешено пребывать в иллюзии. Гарри просидел подле Люпина довольно долго,  — не отслеживая, сколько именно минут или часов; он сидел так долго, что ему в конце концов не осточертели, а, напротив, понравились едкие и горькие запахи обеззараживающих мазей и каплей. Вызванная из Святого Мунго волшебница-врачеватель, лет сорока или сорока пяти, закончила свою работу и встала, взяв таз с розовой водой. Гарри смотрел на её сухие, покрытые венами руки, и он сказал бы «спасибо», но за такое нельзя благодарить, не существует эквивалентных выражений, способных передать это. У него защипало в глазах. Он отважился и осторожно положил свою ладонь на ладонь Люпина, неподвижно лежащую на белоснежном покрывале. В ней — сражающаяся, настырная, упрямая — жизнь. Как и в самом Гарри. Как это получилось? Что это такое? Почему все они, все-все до единого, пережившие чудовищный день, вдруг стали единым узлом, единой жилой?       — Ремус… — Гарри сглотнул. Как будто бы его могли слышать! — Спасибо, что не оставили нас. Спасибо. — Он взглянул на Тонкс. — Тонкс… Спасибо. От всех нас. Я… — Гарри засмеялся и сам испугался своей реакции. — Я обещаю быть крёстным, за которого не стыдно. Только при вас. Рядом с вами.       Гарри приходит к Рону, Гермионе и Хагриду, чтобы вскоре заснуть, укутавшись в принесённые из спальни Гриффиндора одеяла. От костра шло тепло. От друзей тоже. Спать где-то ещё просто не хотелось.       Во сне — в какой-то голубой дымке — он увидел Фреда. «Гарри! Гарри! — весело говорил он. — Профессор Дамблдор обещал рассказать мне массу непристойных шуток, которые были популярны в его молодости. Передай маме, что я люблю её! Обними за меня Джорджа! Пусть старина не вешает нос — всё преодолеем. Я буду поблизости».       Рассвет лишь зачинался, когда Гарри продрал спросонья глаза. Рон спал, со спины прижав к себе дремлющую Гермиону; Хагрид мирно храпел, прислонившись огромным туловищем к колонне. Гарри выбрался из-под одеяла, зевнул, протёр очки и, нацепив их на нос, устремил взгляд в сторону полуразрушенного каменного моста. Ему померещилась, что там кто-то стоял — чёрная маленькая фигура.       Он угадал, кто это. Впоследствии он даже не спрашивал себя, как ему это пришло в голову; ведь это мог быть кто угодно, но интуиция подсказала верную кандидатуру. Вероятность того, что он будет стоять там, что он вообще вернётся (в этом поступке не было никакого смысла),  — стремилась к нулю. И всё же он стоял у моста. Вопреки голосу рассудка, вопреки логике.       Когда Гарри подошёл к нему, ветер, дующий из пропасти, усилился. Лицо Гарри и второго человека умывали холодные потоки воздуха.       — Красиво тут на рассвете,  — сказал Гарри.       Драко Малфой вздохнул. Его тщедушное тело чуть дрогнуло.       — Да.       Мост, которого, казалось, никогда не было — другой мост — на мгновение возник, как мираж. Гарри заметил, что Драко мёрз: его побелевшие губы тряслись, его ладони судорожно сжимались.       — Я не поблагодарил тебя. За то, что ты бросил палочку. Это было смело.       Что-то непривычное и новое на долю секунды появилось в выражении Драко. Что-то, что было похоже на страх или потрясение, но не являлось ни первым, ни вторым.       — Квиты, Поттер.       Они помолчали; Гарри глядел туда же, куда и Драко. Не на лес, а за него — за пределы, доступные человеческому зрению.       — Я думал, ты ушёл с матерью.       — Я ушёл. Но… — Драко будто осознал, что сам не знает, что там — следом за «но»? — Я устал, Поттер. Я ужасно устал. До чёртиков. Тебе это знакомо.       — Да,  — не спорил Гарри.       — До последнего не был уверен, что сделаю это.       Рывок вперёд, окрик: «Поттер!» — бег на короткую дистанцию. Палочка в руке.       — Я не верил, что ты мёртв. Почему — сам не знаю. Стоял там истуканом, слушал его, а в голове стучало: придуривается, придуривается, придуривается, святой Поттер… — Гарри усмехнулся; Драко, по своему истолковав это, кивнул. — Ага. — И в порыве пришедшей на выручку грубости: — Ты только не воображай там себе…       — Ни за что. Ты тоже не воображай. Нам вредно.       Драко впервые посмотрел на Гарри. И уголок его рта дёрнулся в случайной кривой улыбке.       — Удачи, Драко. — Гарри протянул ему руку.       Драко застыл. Каждый мускул в его теле окаменел. Перемена была разительной. Колебался он недолго.       — Удачи, Поттер. — Его ладонь сжала ладонь Гарри. Касание — кожа к коже — казалось абсурдным, на грани нервного бреда. Драко первым разорвал рукопожатие — почти бросив ладонь Гарри, словно она задымилась. — Тебе она понадобится.       Знакомая колкость и знакомый тон, слегка искажённый дрожью. Только взгляд — другой. Спустя минуту Гарри стоял у моста в одиночестве. Да, рассвет здесь и правда хорош.       Гарри направился в сторону Хогвартса с твёрдым намерением исполнить своё желание — крепко обнять Рона и Гермиону.