Стёртая линия

Позволь делить с тобою боль твою. А лучше – ты отдай ее мне всю!

Александр Поуп

      Рассвет разлился по Лондону блёклыми мазками свинцового и перламутрового масла, с редкими вкраплениями розового взбитого крема там, где солнце, ещё не поднявшееся над горизонтом, уже предвкушало свой выход, пробиваясь сквозь плотную ткань, сотканную из тумана и городского смога. Гарри проснулся с ощущением, что кто-то неумолимо точный в своих движениях медленно вытягивает из него все нити сна, одну за другой, оставляя лишь голую, трепетную ясность сознания, и первое, что пришло в голову — сегодня он даст интервью Драко Малфою. Мысль эта, возникнув, не исчезла, не растворилась в потоке утренних забот, а застряла где-то в горле, — нельзя ни проглотить, ни выплюнуть; и от этого всё вокруг — скрип половиц под босыми ногами, запах мыла, оставшегося на коже после вчерашнего душа, даже собственное отражение в зеркале, бледное и невыспавшееся, — казалось чужим, словно принадлежащим другому человеку, который лишь по случайности носит его имя. Когда он вернулся в комнату, взгляд его упал на фотографию в рамке на комоде — он и Джинни, обнявшись, смеются на каком-то пикнике, трава зелёная до боли в глазах, небо без единого облачка. Они не расставались. Нет, это было не то слово. Их отношения просто остановились, как поезд, замедляющий ход перед станцией, но не доезжающий до перрона, застывший в нерешительности где-то посередине пути. Она уехала в Румынию к Чарли, сказав, что ей нужно время. Ему тоже. Но время, как оказалось, не лечит — оно лишь притупляет остроту, сглаживает края, превращая нож в тупое лезвие, которым всё равно можно порезаться, если надавить посильнее. Гарри одевался медленно, будто каждое движение требовало отдельного обдумывания, и ткань рубашки, скользя по коже, напоминала ему о том, как легко можно ошибиться в выборе — не только одежды, но и слов, которые сегодня будут произнесены, и мыслей, которые будут записаны, и впечатлений, которые останутся после этой встречи. Улицы Лондона, ещё сонные, окутанные предрассветной дымкой, встречали его пустотой и тишиной, нарушаемой лишь редкими шагами ранних прохожих, да скрипом фонарей, гасящих свои огни один за другим, уступая место дневному свету, который, однако, пока ещё не решался заявить о себе в полную силу, довольствуясь робкими проблесками в разрывах между домами.       «Лунный коготь» оказался именно таким, каким он его запомнил, — небольшим, уютным, вырезанным из какого-то старого романа, где герои встречаются в полумраке кофеен, чтобы обсудить дела, которые изменят их жизни, или, по крайней мере, представления о них. Интерьер его был выдержан в тёмных тонах — дерево, потёртая кожа кресел, латунные детали, поблёкшие от времени, — и свет, проникающий сквозь высокие окна, ложился на столы неровными пятнами. Гарри выбрал столик у окна, откуда можно было наблюдать за улицей, но где сам он оставался бы в тени, и заказал кофе, чёрный, без сахара, как пил всегда, когда хотел сохранить ясность мысли, хотя сегодня, казалось, никакая крепость напитка не сможет прояснить туман, затянувший его сознание. Ожидание, всегда по природе своей тягостное, сегодня ощущалось особенно остро — каждая минута растягивалась, как резина, и время текло медленно, словно застоявшийся сироп, выливаемый из банки в холодный день. Он ловил себя на том, что смотрит на дверь каждый раз, когда она открывается, и каждый раз, когда в кафе входит незнакомый человек, его сердце делает маленький, но отчётливый прыжок, будто пытаясь вырваться из груди, словно предчувствуя, что вот сейчас, вот в этот миг всё изменится, хотя разум тут же успокаивает его, напоминая, что Драко Малфой вряд ли станет торопиться на эту встречу. И всё же, когда тот наконец появляется в дверях, Гарри понял, что никакие предварительные размышления не подготовили его к этому моменту — к тому, как свет, падающий из окна, скользит по его профилю, подчёркивая резкость черт, к тому, как он движется между столиков, словно ничего не значит для него это утро, эта встреча, этот человек, сидящий у окна и наблюдающий за ним с тем странным чувством, которое нельзя назвать ни ожиданием, ни тревогой, но чем-то средним, более сложным и неуловимым. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде — годы молчания, годы невысказанных слов, годы, которые можно было бы назвать потерянными, если бы не понимание, что именно они, эти годы, и привели их сюда, к этому столу, в это утро.       — Пунктуальность. — Голос Драко звучал глухо. — Новый грех в моём длинном списке, Поттер.       Он сел, не дожидаясь приглашения. Его одежда — потрёпанный тёмно-синий костюм — выглядела дорого, но выцветшей, словно её слишком часто стирали заклинаниями. Гарри заметил, как дрожит ложка, которую Драко вертел в пальцах.       — Почему ты согласился? — спросил, как выдохнул, Драко. — Ты же мог выбрать любого.       Гарри отпил чай. Горький.       — Ну, ты хорошо пишешь. Даже о неприятных вещах. А ещё… — он колебался, — …Люпин рассказал мне, что…       Ложка звякнула о блюдце.       — Люпин, — Драко прошипел имя, как проклятие. — Конечно. Он застал меня в редакции, когда я получал гонорар. Должно быть, позабавило — Малфой, копающийся в грязном белье общества ради галлеонов.       — Он сказал, что твои статьи помогли провести закон о лекантропах.       — Не прибивай меня к кресту. — Драко откинулся на спинку стула. — Это работа. Как когда-то для тебя — спасать мир.       Официантка, подошедшая с заказом, быстро ретировалась.       — Так каков твой план? — Гарри разломил круассан, но не стал есть. — Ты будешь интервьюировать меня как Мэллори Драмс или как Драко Малфой?       — Разницы нет. — Драко достал из портфеля потрёпанный блокнот. — Я не собираюсь льстить тебе или клеймить. Ты — источник. Я — инструмент. Вот и всё.       — Вот и всё, — повторил Гарри. Он вдруг рассмеялся. — Само собой.       Драко на мгновение сбросил маску; в его глазах мелькнуло что-то слишком живое.       — Хорошо. Тогда вот правда: я взял это задание, потому что мне нужны деньги. Наши счета заморожены. А ты… ты — единственный, кто продаётся дороже, чем воспоминания о войне.       Гарри почувствовал, как сжимается желудок. Он ожидал всего — насмешек, холодной вежливости, даже ненависти, но не этой обнажённой исповеди.       — Я не хочу, чтобы это было похоже на допрос, Малфой, — сказал он. — Давай просто поговорим. Как тогда у моста.       Драко замер.       — Я помню, что ты использовал слово «смело», — Драко усмехнулся. — Какая ирония. «Самый храбрый человек нашего поколения» восхищается малодушием.       Гарри потянулся через стол — не для рукопожатия, а чтобы выдернуть блокнот из рук Драко.       — Давай по-другому. Первый вопрос задаю я: почему ты действительно стал журналистом?       Драко вздохнул. За окном начал накрапывать дождь, и капли застучали по стеклу, словно отсчитывая время до конца перемирия.       — Слова — единственное, что у меня осталось, Поттер. И они не обжигают предплечье, когда ими пользуешься.       Гарри кивнул и вернул блокнот.       — Тогда начинай. Но учти — я отвечаю только на каверзные вопросы.       Драко фыркнул.       — Договорились, Поттер. Давай разберём твой никчёмный миф по косточкам. И начнём с банальностей.       — «Где ты вырос?» — прочёл Гарри вслух вопрос, написанный аккуратным, но нервным почерком.       Драко отхлебнул кофе, не отрывая взгляда от его лица. Он не записывал — просто ждал.       — В шкафу, — ответил Гарри.       — «В шкафу» — это метафора такая?       — Нет. Буквально. Под лестницей, в чулане под лестницей. Я спал там до одиннадцати лет.       Драко Малфой сидел неподвижно, с пальцами, сцепленными так плотно; глаза его расширились, вобрав в себя всю неожиданность, весь шок от услышанного, — и Гарри, наблюдавший за этим, чувствовал, как под его кожей медленно разливается странное тепло: ведь он знал, что сейчас в голове Драко рушатся стены, выстроенные годами предубеждений, и он видит его — в тесноте и темноте, среди паутины и запаха старых тряпок.       — Ты… — тон Драко изменился, словно зацепившись за что-то острое в горле. Он откашлялся, сжал кулаки, и суставы побелели под кожей. — Ты говоришь это так… будто это обычное дело. Будто каждый второй волшебник провёл детство в шкафу.       — Ну, — Гарри усмехнулся, но в уголках его глаз не дрогнуло ни одной веселой морщинки, — не каждый. Только избранные.       Драко отодвинул чашку.       — Я думал… — Он замолчал, пересмотрел фразу, начал заново. — Мне всегда казалось, что ты… что у тебя было всё. Что тебя берегли. Готовили. Что у «мальчика, который выжил» не могло не быть…       — Белых пони и шоколадных фазанов? — Гарри склонил голову набок, и свет из окна упал на его шрам, сделав его ещё более заметным. — Нет. Но… вспомнил! У меня был маленький отряд старых солдатиков. Я их любил. У одного из них не хватало мушкета, поэтому я давал ему пустую в руку иголку, чтобы это было похоже на…       — Ты сейчас издеваешься?       — Что?       — Ты. Издеваешься?       — И не думал.       Драко медленно выдохнул, словно пытался — без особого удовольствия — представить это. Его пальцы сжали ручку, но он так и не сделал ни одной пометки.       — Там было темно?       — Очень.       — Тесно?       — Настолько, что если вытянешь ноги — упираешься в дверь.       — Ты боялся?       Гарри задумался.       — Нет. Я не знал, что можно по-другому.       — А после того, как ты узнал? После Хогвартса?       — Я вернулся туда каждое лето. То есть… не в чулан, конечно. Уже нет. Но в тот же дом.       — Почему?       Вопрос Драко прозвучал почти зло. Гарри удивился его реакции.       — Я привык. Это… сложно. То есть… один раз я действительно почти сбежал. Перед третьим курсом.       — После побега Блэка?       — Да.       — Феерично, Поттер. Максимально в твоём стиле. Именно в тот год, когда, как все думали, что он сбежал и рыщет по твою душу, ты решил выкрутить свой подростковый финт.       — Я не знал, что происходит. Мне не доставляли газеты. К тому… возможно, если бы я встретил Сириуса ещё тогда и он мне объяснил, что к чему, всё бы… сложилось иначе.       — Ты ненавидишь их? Дядю с тётей?       — Нет. Вовсе нет.       — Как это «вовсе нет»?!       — После Волдеморта… после всего… это кажется мелким.       Драко закусил губу.       — Ты должен был сбежать раньше.       — Куда?       — К нам.       Гарри медленно поднял брови.       — К… вам?       Драко махнул рукой.       — Да, к любому из нас! Ты думаешь, кто-то отказал бы «великому Гарри Поттеру» в ночлеге? Это уже потом бы выяснилось, что ты — не святой.       Гарри рассмеялся.       — Ты серьёзно?       — Да!       — Драко, — Гарри откинулся на спинку стула, — ты ненавидел меня.       — Но не настолько, чтобы оставить тебя в чулане! — Гарри наблюдал, как Драко борется с собой; как он сжимают и разжимают ручку, как его взгляд становится расфокусированным. — Ты не понимаешь, — наконец проговорил он. — Для нас… ты был не просто человеком. Ты был…       — Чем?       — Персонажем. — Драко резко выдохнул; слово обожгло ему губы. — Ты был выдумкой, Поттер. Историей, которой пугают или вдохновляют. «Вот он, мальчик, который выжил, тот, кто победил Тёмного Лорда». Ты был… чем-то вроде талисмана.       Гарри неприязненно передёрнул плечами.       — Талисмана. — Он повернул ладонь вверх, будто демонстрируя что-то невидимое, но на деле просто рассматривая собственную руку. — Как будто ты с самого начала понимаешь, что мир — это что-то, что происходит за дверью. Что ты не имеешь к нему отношения. Ты не участник. И самое странное… Самое странное — это когда ты вдруг осознаёшь, что все остальные люди не живут так.       Лицо Драко теперь напоминало что-то гладкое, непроницаемое, но треснувшее где-то у виска, и сквозь эту брешь пробивалось нечто чужое, незнакомое.       — Ты понимаешь, о чём я говорю, Малфой?       — Нет.       Но это была ложь, и они оба это знали.       — Тогда дай мне объяснить.— Гарри наклонился чуть ближе. — Ты пишешь о профсоюзах, о лекантропах, о справедливости, но при этом прячешься за псевдонимом, потому что боишься, что твоё имя перевесит всё, что ты скажешь. Ты пишешь правду, но не позволяешь ей принадлежать тебе. Какой в этом смысл? Я тоже когда-то думал, что если скрывать правду, она станет менее… тяжёлой, что ли. Что если я не скажу вслух, как мне было плохо, то это как бы и не случилось. Но это не работает. Правда, не работает.       Драко сжал кулаки.       — Ты это намеренно, Поттер.       — Я не…       — Нет, ты. Ты хочешь, чтобы я в чём-то признался? В чём? Ты думаешь, что унизительное признание сделает меня свободным?       — Нет, — Гарри покачал головой, — пока ты так об этом говоришь и думаешь, наверное. Точно нет.       — Я не хочу быть жертвой, — наконец сказал Драко, пожевав губы. — Я не хочу, чтобы люди смотрели на меня и видели только… это. Только ошибки. Только моё, чёрт возьми, прошлое.       — Слушай, а кто сказал, что они увидят только это? Ты же не видишь во мне только талисман. Видишь заносчивого эгоиста. Видишь засранца. Так почему ты думаешь, что другие не способны на то же самое в отношении тебя? Только… знаешь… со знаком «плюс»?       Драко провёл ладонью по лицу, чуть сжал переносицу, на мгновение закрыл глаза.       — Ты не понимаешь. Ты никогда не поймёшь, каково это.       — Наверное, я знаю ответ, но… ты никогда не спал в чулане, да?       — Нет, Поттер, в чулане я не спал.       — А пони у тебя были?       — Поттер.       — Ладно. Закрыли тему.       Лондонский солнечная смола просачивался сквозь стёкла, текла по рукам, по краям чашек; официантка с подносом порхала мимо них; человек, не снявший шляпу, сжимал газету до заломов и медленно терял терпение, ожидая кого-то; женщина накалывала на десертную вилку и подносила ко рту кусочек бисквита. Драко не смотрел ни на кого, его взгляд был прикован к собственным записям, и он что-то правил, подчёркивал, обводил — спокойная и профессиональная привычка. Гарри чувствовал её — их новую, селекционную разновидность тишины — кожей.       Люди приходили и уходили, смеялись и спорили, ели и пили, не замечая этих двоих.