Карта из инея

      Тина и Альд просидели за чаем до самой поздней ночи. И она, наконец-то отпустив напряжение долгого дня, свернулась калачиком в кресле, и сон, тяжёлый и безмятежный, как январский снегопад, мгновенно накрыл её с головой.       Ранним утром Альд и Бублик тихо прокрались в гостиную. Забавное пушистое существо прижало мокрый нос к холодному стеклу и выдохнуло. Под его дыханием на окне расцвела удивительная карта, вычерченная тончайшими нитями инея. Это была не карта дорог или городов, а хрупкая диаграмма угасающих огоньков – мест, где люди разучились верить, где радость покрылась пылью, а надежда вмерзла в лёд.       Альд медленно коснулся пальцами холодного стекла, словно пытаясь согреть один из тусклых огоньков – тот, что горел прямо здесь, в этой квартире. Сколько зим они с Бубликом скитались между мирами? Сколько видели потерянных, уставших, разбитых душ? Но Тина была иной. Её горе было не кричащим, а тихим, безмолвным, как звук падающей снежинки, но оттого не менее глубоким. И где-то на самом дне, под слоями усталости и боли, всё ещё теплился свет – чистый и прекрасный, как жемчужина на самом дне океана.       −Думаешь, она справится? Сможет разжечь искру снова? — беззвучно, почти мысленно, спросил Альд, не отрывая взгляда от спящей женщины.       Из кармана его потрёпанного пальто донесся настойчивый шорох и чавканье.       −О чём ты? — с полным ртом прошептал Бублик, высунув из кармана лишь уши, покрытые крошками.       −Я говорю о Тине. О её вере.       −А, — Бублик проглотил что-то с громким звуком. — Конечно, справится! Она же уже впустила нас. А это первый и главный шаг. Чтобы спасти веру, достаточно… эмм… начать верить. И иметь под рукой что-нибудь сладкое на случай энергозатрат. Конфеты, например. Они закончились, кстати.       Альд лишь вздохнул, но в уголке его губ дрогнула тень улыбки. А Бублик тем временем уже юркнул к двери, оставляя на паркете следы в виде крошечных звёздочек (откуда они взялись, Альд предпочитал не думать). Уходить не хотелось. Причина была не в горячем чае и не в её доброте, а в чём-то неуловимо трепетном, что поселилось у него в груди с той самой минуты, как она, хмурая и недоверчивая, всё же впустила их в свой дом. Это чувство было похоже на удар обухом по голове, только приятный.       Но оставаться он не мог. Не мог бросить Бублика на произвол судьбы (что было равносильно катастрофе планетарного масштаба) и, что важнее, едва ли был нужен Тине. Мужчина тихо подошёл к креслу. Даже во сне её лицо хранило лёгкую, привычную складку печали у рта. Почти не дыша, Альд провёл подушечкой большого пальца по этой складке, словно пытаясь стереть её, разгладить. Сердце сжалось странной, щемящей нежностью.       Из прихожей донёсся сдавленный фырк.       —Никогда не видел тебя таким влюблённым. И нелепым, — прошипел Бублик. — Ты стоишь и гладишь спящего человека, как котёнка. У нас есть карта, у нас есть миссия, у меня пусто в желудке!       —Даже более нелепым, чем обычно? — тихо парировал Альд, не оборачиваясь.       —На порядок! — подтвердил плюмбус. — И пахнешь мукой и тоской. Не лучшая комбинация для межпространственного путешественника.       Альд накинул своё старомодное пальто, укутался в пёстрый шарф и, бросив последний взгляд на спящую Тинy, бесшумно вышел в холодную предрассветную мглу, унося в кармане ворчащий пушистый комочек.       Тина проснулась рано, несмотря на поздней отбой. В квартире было привычно тихо. И она уже готова была списать ночные события на галлюцинации от переутомления, как взгляд упал на подоконник. Там лежал лист бумаги, а на окне… на окне переливалась в первых лучах солнца удивительная, хрупкая карта из инея.       На бумаге ровным, красивым почерком было написано:       «Жизнь – это старая пиратская карта. Самые важные места на ней – не отмеченные крестиком сокровища, а рифы, которые ты миновал, и бухты, где нашёл приют.       Спасибо, что в одну холодную ночь стала нашей бухтой.       Нам пришлось уйти. Но, возможно, однажды наши пути пересекутся вновь.       Знаю, мы не должны просить тебя ни о чём больше. Ты и так дала нам приют и спасла Бублика. И всё же… только ты можешь нам помочь.       На окне он оставил карту: на ней светом отмечены места, где почти не осталось веры, радости и надежды. Они причиняют ему боль. Если он вернётся сюда снова, не найдя тепла, то непременно заледенеет.       Но в твоей власти растопить лёд в этом городе для него. Чтобы он смог вернуться. Чтобы мы могли встретиться.       Альд. И, прости мне эту вольность, Альд, чьё сердце с первой встечи, теперь принадлежит тебе».       «Ну конечно, — с горькой усмешкой подумала Тина, — только я и могу. Избранная. Как Гарри Поттер, только без шрама и совы». Впрочем, кое-что общее у них было: оба потеряли тех, кого любили до безумия. Она зло посмотрела на морозный узор. Сердце ныло. Мало ей своих бед, так ещё и чужие магические проблемы на голову свалились.       Она накинула куртку и выскочила во двор, полная решимости стереть это напоминание. Рука уже была занесена, но вдруг… она замерла. И прислушалась. В утренней тишине чётко различались три звука: уверенное журчание воды в ещё не замёрзшей водосточной трубе, задорный, отрывистый пересвист воробьёв под карнизом и глухое, ритмичное посапывание большого рыжего кота, греющегося на крыше соседского дома. Простые, живые, будничные звуки. И почему-то именно они заставили её вглядеться в карту.       В одном из переливающихся узоров она узнала двор, где Майя загадывала желание Деду Морозу. В другом – уютное кафе, куда они с мужем любили заходить по субботам. В третьем… она прищурилась. Было ещё одно знакомое место. Рука сама собой опустилась. Стирать карту она не стала. Но и отправляться в путь по её прихотливым линиям… нет, об этом не могло быть и речи.       Перед глазами невольно всплыл образ Альда: его пронзительный взгляд, лёгкая улыбка, как он прикасался к холодному стеклу. И тут же, как удар, нахлынула другая картинка – лицо мужа. Сердце сжалось от острой, знакомой боли и стыда. Предательница. Она почти побежала обратно в дом.       Кое-как она дописала и отправила отчёт боссу, навела порядок в квартире, даже приготовила себе завтрак (чего не делала, когда Майи не было дома), переписывалась с дочкой. Но взгляд раз за разом скользил к окну, к тому письму на подоконнике.       Нет. Она точно никуда не поедет. Завтра работа.       Но, видимо, по какому-то высшему закону подлости или, наоборот, милости, вечером пришло сообщение от шефа. Он был в восторге от её отчёта и, «в качестве новогоднего бонуса и категорического приказа», предоставлял ей неделю оплачиваемого отпуска — немедленно, чтобы она наконец провела время с семьёй. Все возражения отклонялись. Она трижды уточнила, не ошибка ли это. Не ошибка. И её упрямый, вечно занятый босс был непреклонен: «Новый год — время для близких». А она, Тина, уже и не помнила, когда в последний раз брала отпуск.       Она снова подошла к окну. Карта всё так же мерцала в свете уличного фонаря. Почти на автомате она сфотографировала её и загрузила в навигатор. Программа, мигнув, построила маршрут. «В принципе, — машинально подумала Тина, — все точки можно объехать за пару дней. Просто посмотреть, в чём дело. А потом…» Потом она, может быть, наберётся смелости и проведёт Новый год… дома? Нет. Это было пока слишком страшно.       Она прошла все классические пять стадий: отрицание («этого не может быть!»), гнев («да кто они такие, чтобы мне указывать?!»), торг («ладно, гляну одну точку и всё»), депрессию («я ничего не изменю, зачем пытаться?») и, наконец, усталое принятие.       На следующее утро Тина заварила кофе в термос, купила внизу в магазинчике два круассана, бросила всё на пассажирское сиденье своей машины и, сделав глубокий вдох, тронулась с места. Маршрут был проложен. Первая точка на карте ждала.       А где-то далеко, между мирами, Альд, почувствовав едва заметную вибрацию в воздухе, тихо улыбнулся. Бублик, устроившийся у него на плече, тут же начал шутить о его «глупой, счастливой роже», но сам при этом тоже довольно повилял пушистым хвостом. Они оба знали — путь начался. И мечтали о новой встрече.