Rules of the game

Выходной прошел в полной прострации. Джисон не вставал с кровати, уставившись в потолок. Ощущения в теле были странными: непривычная ломота, смутная боль и… пустота. Та самая пустота, которая осталась после того, как из него вынули что-то важное, а на его место ничего не положили. Шелковый платок он спрятал на дно ящика, под пачки не потраченных денег. Прикосновение к ткани вызывало приступ тошноты. Мысль о том, чтобы потратить эти деньги, казалась кощунственной. Они были платой за то, что теперь навсегда поселилось в его памяти и в теле. На следующий день он механически вернулся к обязанностям. Движения были отрепетированными, лицо — каменным. Миссис Ким, кажется, вообще перестала его замечать, словно он стал частью интерьера — ожившей статуей в шортах и футболке. Звонок раздался через два дня. Неизвестный номер. Одно сообщение: «Библиотека. 22:00. Не опаздывай.» Сердце упало, но ноги сами понесли его по знакомому маршруту ровно в десять. В библиотеке горел только один торшер, отбрасывая гигантские, пляшущие тени от книжных шкафов. Минхо ждал, сидя на краю тяжелого дубового стола, а не в кресле. Он был одет в домашние брюки и простую темную футболку, выглядел расслабленным, почти обычным, если бы не взгляд. — Подойди, — сказал он, не глядя. Джисон подошел, остановившись в шаге. Минхо окинул его быстрым, оценивающим взглядом — с ног до головы, будто проверяя сохранность имущества. Потом кивнул на пространство между своими расставленными ногами. — Здесь. Протеста не последовало. Не было сил даже на внутреннее сопротивление. Джисон встал туда, куда указали. Минхо положил руки ему на бедра, нежно, почти ласково. — Болит? — спросил он неожиданно, его пальцы начали медленно массировать напряженные мышцы. Джисон молча покачал головой. Лгал. — Врешь, — легко заключил Минхо, но не стал настаивать. Он притянул его чуть ближе, так что Джисон оказался зажатым между его коленями. — Но ничего. Привыкнешь. Он не стал сразу требовать большего. Вместо этого он просто держал его так, поглаживая бедра, спину, иногда поднимая руку, чтобы провести пальцами по его щеке, по губам. Это было странно, почти нежно, и от этого становилось еще страшнее. Как будто после завоевания началась фаза приручения. — Ты хорошо держишься, — заметил Минхо через некоторое время. — Не ноешь. Не умоляешь. Мне это нравится. Его рука скользнула под футболку Джисона, ладонь легла на живот, почувствовала, как тот вздрагивает. — Но внутри... ты все еще борешься. Я это чувствую. — Он наклонился вперед и приложил ухо к его груди, прямо над сердцем. — Слышу. Бум-бум-бум... как у загнанного зверя. Потом он выпрямился и посмотрел прямо в глаза Джисону. И в его собственном взгляде, впервые, промелькнуло что-то похожее на любопытство без насмешки. На какую-то сложную, непонятную мысль. — Интересно, — тихо сказал он. — Что сломает тебя окончательно? Или... что заставит перестать сопротивляться? Он не ждал ответа. Он снова притянул его и поцеловал. На этот раз поцелуй был другим. Медленным, глубоким, исследующим. Как будто Минхо пытался найти в этом контакте что-то помимо покорности, какой-то отзвук, ответ. Джисон оставался пассивным, его губы были мягкими и безвольными под натиском. Минхо оторвался, его дыхание слегка сбилось. В его глазах вспыхнула знакомая искра одержимости, но теперь в ней было что-то еще. Нетерпение? Раздражение? — Ладно, — он резко отпустил Джисона. — На сегодня хватит. Можешь идти. Джисон, ошеломленный внезапным окончанием, пошатнулся. Он повернулся, чтобы уйти, чувствуя себя еще более растерянным, чем прежде. — О, и Джисон? — голос Минхо остановил его у двери. — Купи на те деньги что-нибудь для себя. Что-то красивое. Или вкусное. Потрать их. Или я буду обижен. Это был приказ. Новый, изощренный. Заставить его принять плату. Сделать его соучастником. Джисон вышел в коридор, и его охватила странная, липкая паника. Это было не так, как он ожидал. Не грубое продолжение насилия, а что-то более сложное, более опасное. Минхо больше не просто удовлетворял сиюминутный каприз. Он вел какую-то свою игру. Глубокую, долгую. И целью, похоже, было не просто тело Джисона, а что-то внутри него. Его покорность, его смирение, его… душа. А самое страшное было в том, что Джисон больше не понимал, где заканчивается насилие и начинается что-то иное. И эта неопределенность пугала его куда больше, чем боль в темном углу библиотеки. Деньги лежали в ящике, словно змеи, свернувшиеся клубком. Приказ «потратить их» висел над Джисоном дамокловым мечом. Игнорировать его означало бросить вызов, а на это у него не оставалось ни сил, ни духа. В конце концов, в один из выходных, он вышел в город. Ощущение было странным — после недель затворничества в стерильном особняке, обычный шум улиц и толпа казались ему враждебными и слишком громкими. Он зашел в дорогой бутик мужской одежды, куда никогда бы не сунулся по своей воле. Консультант окинул его скромную одежду снисходительным взглядом, но Джисон просто молча выбрал то, что показалось наименее вызывающим — тонкий кашемировый свитер темно-синего цвета. Цена заставила его внутренне содрогнуться. Он расплатился наличными из той самой пачки. Бумажки, побывавшие в руках Минхо, теперь перешли к кассиру. Казалось, они жгли ему пальцы. Он вернулся в свою комнату в особняке и повесил свитер в шкаф, рядом с шелковыми шортами. Он не собирался его носить. Это был трофей, выставленный на полке. Доказательство того, что он подчинился. Минхо, узнав о покупке (а он узнал всё, миссис Ким, видимо, доложила), лишь удовлетворенно хмыкнул в следующий раз, когда они встретились. Встречи теперь стали еще более странными. Минхо, казалось, наслаждался не только физическим контактом, но и процессом «обламывания». Он мог часами держать Джисона рядом, просто разговаривая. Говорил о скуке, о своих учебе и «обязанностях» наследника, о презрении к отцовскому миру условностей. Говорил, как будто Джисон был не человеком, а дневником, живой исповедью. — Папа думает, что купил мне будущее, — как-то сказал он, обвивая пальцами запястье Джисона и ощупывая пульс. — А я купил себе… настоящее. Тебя. И ты интереснее, чем любая из его сделок. В его прикосновениях теперь часто была не только грубость, но и какая-то исследующая нежность, которая сбивала с толку и пугала еще больше. Он мог целовать его так, словно пытался что-то выпытать, а потом резко оттолкнуть, увидев в его глазах только пустоту. Однажды ночью Минхо привел его не в библиотеку, а в свою личную спальню на втором этаже. Комната была огромной, минималистичной и холодной. Он подвел Джисона к панорамному окну, за которым темнел освещенный лунным светом сад. — Смотри, — прошептал он, стоя сзади и обнимая Джисона за талию, прижимая спиной к своей груди. — Весь этот мир там, за стеклом. Он думает, что он настоящий. А настоящий мир — здесь, внутри. Там — правила, приличия, ложь. А здесь… — его рука скользнула под футболку, ладонь легла на живот Джисона, — здесь — правда. Ты боишься. Ты ненавидишь. Ты желаешь. И все это принадлежит мне. Он развернул Джисона к себе и поцеловал. А потом, глядя ему в глаза, медленно опустился перед ним на колени прямо на холодный паркет. Это было настолько неожиданно, что Джисон остолбенел. Минхо, не отрывая взгляда, принялся расстегивать его шорты. — Сегодня, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала не власть, а что-то вроде темного, извращенного благоговения, — ты примешь меня не как слуга. А как господин. И он взял его в рот. Мир перевернулся с ног на голову. Это было не покорение, а инверсия власти, еще более пугающая. Джисон стоял, вцепившись пальцами в шелковые занавески, глядя в темноту сада, пока волны запретного, невыносимого удовольствия накатывали на него, инициированные тем, кто должен был быть источником его страданий. А Минхо смотрел на него снизу вверх, его темные глаза блестели в полумраке торжеством, смешанным с каким-то голодным самоуничижением. Как будто, опускаясь на колени, он не терял контроль, а лишь менял его форму, становясь еще более всевластным. Когда все кончилось, Минхо поднялся, вытер губы тыльной стороной ладони и, не сказав ни слова, вышел в соседнюю ванную комнату, оставив Джисона одного посреди огромной, чужой спальни, дрожащего от истощения и полного экзистенциального ужаса. Он больше ничего не понимал. Где правда, а где ложь? Где насилие, а где… что-то еще? Минхо ломал его не только телом. Он методично разрушал все его понятия о том, что такое хорошо, что такое плохо, кто он есть и какое место занимает в этом извращенном мире. Джисон вернулся в свою комнату на цыпочках, как вор. Он лег и уставился в темноту. Внутри не было ни ненависти, ни страха в их чистом виде. Была каша из отвращения, стыда, непрошеного физиологического отклика и страшного, проникающего в самую душь вопроса: а кто он для Минхо теперь? Просто игрушка? Или что-то большее? И что страшнее? И самое ужасное — часть его, та самая, что научилась отключаться, теперь с жутким интересом ждала, что же Минхо придумает в следующий раз. Потому что в этом кошмаре не осталось ничего стабильного, кроме самого Минхо и его непредсказуемой воли. И в этой зависимости от собственного мучителя таилась самая глубокая пропасть.