Мы причиняем боль тем, кого любим.

Меня всё время спрашивают, знаю ли я Алишу Уайт. Я знаю её слишком хорошо — её голос, её смех, её просьбу переночевать. Но сейчас, когда холодный металл упирается в мои губы, я думаю не о ней, а о том, насколько грязен этот пистолет. Соль моря смешивается с привкусом ржавчины, и память становится единственным убежищем. Я закрываю глаза — и вижу её. Её звонок, её нерешительность, её тихий голос в трубке. — Что? — Алиша смотрела на меня, будто боялась признаться. — Ты звонила потому что тебе спать негде. — О, что ты, нет, нет… — Так и есть. Не ходи вокруг да около, а спроси. — А это не слишком сложно? — Сложно спросить? — Можно я у тебя переночую? — Можно. И в тот момент её улыбка была теплее любого рассвета над Голубым рифом. Теперь же — только тьма и ствол у моих губ.... Я стою на коленях. Колени впиваются в холодный камень, и боль от этого кажется почти спасительной — она отвлекает от металла, застрявшего во рту. Ствол пистолета давит на язык, и каждое движение дыхания превращается в мучение. Передо мной — он. Бывший муж Алиши. Высокий, плечистый, с лицом, которое будто вырезано из камня. Щёки обветрены, кожа грубая, словно море и солнце сделали его старше, чем он есть. Глаза — тёмные, пустые, как глубины, где не видно дна. В них нет ни ярости, ни сожаления — только холодная решимость. На виске тонкая жилка пульсирует, выдавая напряжение, но всё остальное в нём — неподвижно, как у хищника перед броском. Его руки крепкие, жилистые, и пистолет в них кажется продолжением тела, а не оружием. Я чувствую вкус железа и грязи. Кажется, будто весь мир сузился до этого ствола и его взгляда. В груди — страх, но он странно смешан с усталостью. Я думаю о том, что Алиша когда-то смотрела на него иначе — с любовью, с доверием. И теперь именно это доверие стало её приговором. Я хочу закричать, но могу только мычать.