Мечтать не вредно

      Утренний университет встретил Феликса привычным гомоном и суетой. После недели относительного затишья, вызванного отсутствием Сынмина и Джисона, казалось, жизнь вошла в спокойное русло. Даже Минхо держал свое слово, его присутствие на парах было строго профессиональным, если не считать того, что его взгляд, тяжелый и влажный, буквально прилипал к Феликсу, согревая и смущая одновременно. А его пиджак, который Феликс так и не смог заставить себя снять, стал надежным щитом от посторонних запахов и назойливого внимания.       Идиллию нарушила знакомая картина, от которой у Феликса на мгновение перехватило дыхание. У главного входа, уткнувшись носами друг в дружку, стояли Сынмин и Джисон. Они держались за руки. Не как товарищи, поддерживающие друг друга, а как самая настоящая пара. Пальцы их были переплетены, а плечи соприкасались в немом обещании «я здесь».       Сердце Феликса екнуло, наполняясь теплой волной облегчения и радости. Наконец-то. После всей этой боли, недопонимания и побегов, они нашли друг в друге то, что так долго искали. Он уже собрался сделать шаг навстречу, чтобы подразнить их, как его взгляд упал на шею Джисона. Из-под ворота его свободной футболки виднелись несколько аккуратных, но отчетливых следов от укусов. Свежих. Темно-багровых, контрастирующих с бледной кожей. И не просто следов — это были метки. Метки Альфы, который заявил о своем праве так явно и безоговорочно.       Феликс замер, и на его лице медленно расплылась широкая, искренняя улыбка. Все сомнения, вся тревога за друзей растворились в один миг. Это был не просто порыв или случайность. Это было осознанное решение. Сынмин пометил его. Они были вместе. По-настоящему. — Ну наконец-то, — прошептал он сам себе, чувствуя, как камень падает с души.       Джисон, заметив его, слегка покраснел и попытался приподнять воротник, но Сынмин лишь увереннее сжал его руку, не позволяя скрывать доказательства их связи. Его взгляд, обычно насмешливый или спокойный, сейчас был полон тихого, безмятежного счастья и… собственности. Но той доброй собственности, что рождается не из желания владеть, а из желания оберегать. — Смотри-ка, кто вернулся в строй, — крикнул Феликс, подходя ближе. — И, кажется, не один.       Джисон смущенно хмыкнул, а Сынмин лишь ухмыльнулся, его запах старых книг — спокойный, глубокий и умиротворенный — мягко обволакивал их троицу, смешиваясь со сладким ароматом скошенной травы от Джисона. Идеальное сочетание. Учитывая, что они не истинные. — Решили не тянуть, — просто сказал Сынмин, и в его словах был весь смысл вселенной. Его взгляд был теплым и он больше не скрывал любовь в глазах к Джисону. Он защитно приобнял того задержать талию и довольно улыбнулся.       Феликс кивнул, и ему больше не нужно было ничего спрашивать. Он видел это по тому, как Джисон, обычно такой болтливый и ершистый, сейчас притих и смотрел на Сынмина с таким обожанием, что аж мурашки побежали по коже. Он был рад за них. Бесконечно рад. Эйфория длилась недолго. Едва они успели пересечь порог главного корпуса, как по коридору раздались быстрые, решительные шаги, которые Феликс научился узнавать даже в толпе. Минхо. Его Альфа.       Преподаватель подошел к ним, и его взгляд сначала скользнул по сцепленным рукам Сынмина и Джисона, а затем уставился на Феликса. В его темных глазах читалось некое странное ожидание. — Ким, Хан, рад видеть вас, — кивнул он им, и его голос прозвучал почти что приветливо. Затем он повернулся к Феликсу. — Ликс, мне нужно с тобой поговорить. Сейчас.       В его тоне не было привычной властности, скорее… напряженность. Феликс почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он кивнул друзьям и последовал за Минхо в сторону его кабинета. — Что случилось? — спросил Феликс, едва дверь закрылась.       Минхо тяжело вздохнул и провел рукой по своим идеально уложенным волосам, слегка растрепав их. Этот жест выдачивал его нервозность. — Случилось то, чего я боялся больше всего на этой неделе, — он отвернулся и посмотрел в окно. — Моя семья здесь. В городе. Неожиданный визит. Феликс нахмурился. — И? — И они ожидают, что я представлю им свою невесту. Ту самую, брак с которой они пытаются устроить, — Минхо повернулся, и его лицо было серьезным. — Но теперь, когда я нашел тебя, в этой свадьбе нет никакой необходимости. Я собираюсь сказать им правду.       Облегчение волной накатило на Феликса. Значит, он не передумал. Значит, их странный компромисс, их медленное сближение, что-то для него значат. Феликс только начал оттаивать. Позволял Минхо даже целовать ему руки, когда тот дразнит. Гулял с ним после учёбы. Даже принял цветы, которые Минхо подарил недавно. Да, Феликс еще делает это со снисходительностью, но как же ему начинает нравится. — Хорошо, — осторожно сказал Феликс. — И чем я могу помочь? Минхо горько усмехнулся. — Ты уже помог. Сам факт твоего существования — мое спасение. Но… — он сделал паузу, и в воздухе запахло жареным. — Они хотят встретиться с тобой. Прямо сейчас. Феликс отшатнулся, будто его ударили. — Что? Нет! Минхо, мы же договорились присматриваться! Я не готов встречаться с твоей семьей! Это слишком! — Я знаю! Я знаю, котенок, — Минхо резко приблизился и схватил его за руки. Его ладони были горячими. — Я был против. Я умолял их дать нам время. Но мой отец… Он непреклонен. «Или ты представляешь нам своего истинного прямо сейчас, или мы подписываем брачный контракт с семьей Пак в конце этой недели». У меня нет выбора.       В его глазах читалась искренняя боль и безысходность. Феликс видел, как он пытался бороться, и проиграл. Реальность, жестокая и беспощадная, ворвалась в их хрупкий мирок, который они только начали выстраивать. — Я не могу, — прошептал Феликс, пытаясь вырвать свои руки. — Я не умею играть в эти игры. Я не из вашего мира, Минхо! — Тебе не нужно ничего играть! — рыкнул Минхо, притягивая его ближе. Его запах костра стал резким, тревожным. — Просто будь собой. Дай им посмотреть на тебя, почувствовать наш запах. Этого будет достаточно. Они увидят, что мы истинные, и отстанут. Я обещаю.       Обещания… Слова Хенджина тоже когда-то были полны обещаний. Феликс чувствовал, как старые раны начинают ныть. Его сердце бешено колотилось в груди, а в висках стучало. Он не хотел этого. Он боялся. — Нет, — сказал он тверже, пытаясь отстраниться. — Это ошибка.       Но Минхо не отпускал. Его взгляд стал умоляющим. — Феликс, пожалуйста. Я прошу тебя. Не как Альфа. Я прошу тебя как человек, который не хочет терять единственный шанс на нормальную жизнь. Ты — мой шанс.       И в этот момент дверь в кабинет распахнулась без стука. На пороге стояли двое: пожилая, но невероятно элегантная женщина с ледяным взглядом и высокий мужчина с сединой на висках, чья осанка и властная аура кричали о его статусе доминантного Альфы. Отец Минхо. Воздух мгновенно наполнился тяжелым, давящим запахом дорогого коньяка и старого пергамента. — Ли Минхо, — раздался голос мужчины, холодный и режущий, как сталь. — Мы ждем. Твоя… невеста, — он бросил уничижительный взгляд на Феликса, с головы до ног, — очевидно, здесь. Не собираешься ли ты представить его нам? Или у него нет даже подобающих манер, чтобы поприветствовать будущую семью?       Феликс почувствовал, как его бросает в жар, а потом в холод. Его руки задрожали. Он посмотрел на Минхо и увидел в его глазах яростный, безмолвный протест и горькую резиньяцию. Битва была проиграна, еще не начавшись.       Минхо сжал его руку в последний раз, прежде чем отпустить, и шагнул вперед, пытаясь заслонить Феликса собой. — Отец, мама, это Феликс, — его голос прозвучал неестественно ровно. — Мой истинный.       Феликс стоял, будто вкопанный, чувствуя на себе тяжелые, оценивающие взгляды. Он был загнан в угол. И единственным якорем в этом бушующем море чужих, враждебных запахов и взглядов был запах костра — запах Минхо, который сейчас пахал не уютом, а отчаянием и яростью. И впервые Феликс почувствовал не просто страх, а щемящую жалость к своему истинному. Возможно, их миры были разными, но в этот момент они были в одной ловушке.       Воздух в кабинете Минхо, обычно пропитанный его доминантным, успокаивающим ароматом дыма костра, вдруг стал густым и тяжелым, словно перед грозой. Его запах, встревоженный и резкий, вступил в немую схватку с двумя новыми, вселяющими леденящий ужас ароматами.       Со стороны женщины исходил запах замороженных роз — изысканный, дорогой, но лишенный всякой жизни, с ледяным, металлическим послевкусием, которое резало ноздри. От отца Минхо пахло старым коньяком из семейных погребов и выдержанным пергаментом юридических документов, скрепленных печатями. Это был запах безжалостной власти, денег и традиций, подавляющий все на своем пути.       Феликс почувствовал, как его собственный, сладкий запах горячего шоколада, который он только начал снова ощущать и принимать, съежился, спрятался где-то глубоко внутри, пытаясь стать невидимым. Сердце заколотилось в грудной клетке с такой силой, что он боялся, его услышат. Руки, только что согретые в руках Минхо, стали ледяными и влажными.       Он стоял, застыв у стола, чувствуя себя не Омегой, не студентом, а оленем, внезапно пойманной в свет фар. Взгляд отца Минхо, Господина Ли, был не просто оценивающим. Он был сканирующим, разбирающим на молекулы. От макушки его ярко-голубых, чуть отросших волос до кончиков кед, в которых он щеголял сегодня. Этот взгляд скользнул по пирсингу в брови, заметно поморщился, задержался на его веснушках, явно находя их вульгарными, и наконец, с убийственным презрением, уперся в его дрожащие руки. Взгляд матери был холоднее и тоньше — как лезвие скальпеля, он разрезал его на части, выискивая недостатки, несоответствия, брак. — Так это и есть твой… «истинный», Минхо? — голос госпожи Ли прозвучал тихо, но каждое слово было отточенной иглой. Она не смотрела на Феликса, а обращалась к сыну, словно того, что стоит перед ней, просто не существовало. — Довольно… экстравагантный выбор. Я, признаться, ожидала увидеть кого-то из круга госпожи Пак. Их дочь, так прекрасно воспитана. И пахнет жасмином. А это… — она наконец бросила короткий, уничтожающий взгляд на Феликса, — пахнет какао. Как у уличного торговца.       Феликс почувствовал, как по его щекам разливается жгучий румянец стыда. Он инстинктивно попытался скрестить руки на груди, спрятаться, но Минхо, будто угадав его порыв, резким, почти незаметным движением коснулся его локтя, заставляя опустить руки. «Не показывай слабость», — словно говорило это прикосновение. — Мама, отец, — голос Минхо прозвучал натянуто, но он держался, выправляя плечи. Его Альфа-аура, обычно такая расслабленная и уверенная, сейчас была напряжена до предела, как туго натянутый лук. Он пытался создать щит между Феликсом и своими родителями. — Это Феликс. И его запах для меня — самый желанный в этом мире. Большего объяснения не требуется. — Объяснений как раз требуется множество, — властно перебил его отец. Господин Ли медленно прошелся по кабинету, его взгляд скользнул по стопкам нот и учебников по хореографии с таким видом, словно он разглядывал нечто недостойное. — Ты исчез с нашего последнего ужина, проигнорировал три звонка от госпожи Пак, и вот теперь мы находим тебя в этой… каморке, в обществе этого… юноши. Ты предлагаешь нам поверить, что это — твой истинный? Вместо безупречной Омеги из известной семьи? — Я не предлагаю вам поверить, отец. Я констатирую факт, — Минхо выдавил из себя. Его челюсть была сжата так, что на скулах выступили белые пятна. Феликс видел, как пульсирует жилка на его шее. Он сам никогда не видел Минхо таким — загнанным в угол, злым, но вынужденным сдерживаться. — Законы биологии непреложны. Мы истинные пары. Свадьба с Пак не состоится. — Законы биологии! — фыркнула госпожа Ли, изящно поправляя жемчужное колье. — Минхо, дорогой, мы живем в обществе, а не в джунглях. Браки в нашем кругу заключаются не по зову инстинктов, а по зову крови, традиций и выгоды. Этот… порыв… — она снова кивнула в сторону Феликса, — его можно переждать. Принять подавители. Пройти курс терапии. Мы найдем лучших специалистов.       Слово «терапия» прозвучало для Феликса как приговор. Его будто окатили ледяной водой. Они говорили о нем, как о болезни, которую нужно вылечить. Как о проблеме, которую нужно устранить. Ужас сковал его горло, не позволяя издать ни звука. Он мог только стоять и слушать, как эти двое холодных, бездушных людей разбирают его на части, отрицают саму суть его связи с Минхо. И тут Минхо сделал шаг вперед. Его запах костра, до этого тревожный, внезапно вспыхнул с новой силой — не яростной, а твердой, как скала. Он больше не защищался. Он нападал. — Нет, — сказал он тихо, но так, что в кабинете воцарилась мертвая тишина. — Вы меня не слушаете. Я не спрашиваю вашего разрешения. Я информирую вас. Феликс мой истинный. Точка. Вы можете принять это и отступить, или… — он сделал паузу, и в его глазах вспыхнул опасный огонек, который заставил даже его отца на мгновение замереть, — или вы потеряете меня навсегда. И можете оставить свои контракты с семьей Пак себе. Мне не нужны их деньги и не нужна их дочь.       Господин Ли замер, его лицо стало маской из холодного мрамора. Глаза, столь похожие на глаза Минхо, сузились. — Ты угрожаешь мне, сын? — его голос стал шепотом, от которого кровь стыла в жилах. — Я говорю вам правду, — парировал Минхо, не отводя взгляда. — Вы хотели познакомиться? Пожалуйста. Феликс, — он обернулся к нему, и в его взгляде была не только ярость, но и просьба. Просьба выдержать этот удар.       Все взгляды снова устремились на Феликса. Его рот пересох. Он чувствовал себя актером, которого вытолкнули на сцену без репетиции, без текста, перед самой взыскательной публикой. Он ненавидел это. Ненавидел их за то, что они заставили его чувствовать себя ничтожеством. Ненавидел Минхо за то, что тот поставил его в эту позицию. Но потом он посмотрел в глаза Минхо. Увидел в них не только требовательность, но и отчаянную надежду. И ту самую уязвимость, которую Минхо так тщательно скрывал ото всех. Он делал это для них. Рисковал всем.       Собрав всю свою волю в кулак, Феликс сделал мелкий, дрожащий вдох и поднял голову. Он не смог заставить себя улыбнуться или сказать что-то умное. Он просто посмотрел на госпожу Ли, а затем на господина Ли, и тихо, но четко произнес: — Здравствуйте.       Это слово потребовало от него невероятных усилий. Но он сказал. Не извиняясь за свое существование. Не оправдываясь.       Господин Ли изучил его еще раз, на сей раз более внимательно. Его взгляд задержался на пиджаке Минхо, который был надет на Феликса. Он был ему явно велик, но сидел на нем с какой-то неоспоримой правотой. — И где вы познакомились? — спросил он наконец, и в его голосе прозвучала опасная, хищная любознательность. — В этом университете, — быстро ответил Минхо, не давая Феликсу заговорить. — Он мой студент.       В воздухе повисло тягостное молчание. Фраза «мой студент» прозвучала как приговор. Госпожа Ли приложила тонкие пальцы к вискам. — Боже правый, Минхо… Преподаватель и студент? Это уже переходит все границы приличия! Наш сын, вовлеченный в скандал! — ее голос впервые сорвался на почти истеричную ноту. — Ваш сын нашел свою судьбу, мама, — холодно парировал Минхо. — И если вы видите в этом скандал, то это ваши проблемы.       Казалось, тупик. Стену из предрассудков и амбиций не пробить ни истинной связью, ни словами. Феликс чувствовал, как силы покидают его. Он хотел, чтобы это закончилось. Хотел убежать, закутаться в свой пиджак, вдохнуть запах Минхо и забыть этот кошмар.       И тут господин Ли неожиданно изменил тактику. Он повернулся к Феликсу, и его взгляд стал почти что… деловым. — Хорошо, — сказал он. — Допустим, мы примем эту… ситуацию. Каковы ваши намерения, молодой человек? Каково ваше происхождение? Ваша семья? Что вы можете предложить моему сыну, кроме этой… биологической совместимости?       Феликс почувствовал, как земля уходит из-под ног. Его происхождение? Его семья? Чан был прекрасным продюсером, но они не были из мира Ли с его вековыми состояниями и связями. Они были просто талантливыми людьми, которые всего добились сами. И он, Феликс, был всего лишь студентом балетного отделения с голубыми волосами и пирсингом. Что он мог предложить? Ничего. Ровным счетом ничего из того, что ценилось в их мире.       Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле комом стыда и неловкости. Он видел, как взгляд госпожи Ли стал торжествующим. Она видела его панику.       И в этот самый момент, когда Феликс был готов развернуться и сбежать, Минхо снова вступил в бой. — Ему не нужно ничего предлагать, отец, — его голос прозвучал устало, но твердо. — Он предлагает мне себя. И этого для меня больше, чем все состояния мира. Он предлагает мне покой. Дом. А вы… вы предлагаете мне только золотую клетку. Выбор очевиден.       Он посмотрел на Феликса, и в его глазах было столько боли, преданности и упрямства, что у Феликса перехватило дыхание. В этот момент он понял, что Минхо не лжет. Не играет. Он действительно готов был ради него на все. Не как Хенджин. Сейчас Феликс видел Минхо. Всего и полностью.       Господин Ли молча смотрел на них несколько томительных секунд. Его лицо не выражало никаких эмоций. Наконец, он медленно кивнул. — Очень хорошо, — произнес он, и его тон был ледяным и не предвещающим ничего хорошего. — Мы… приняли к сведению вашу позицию, Минхо. Но одно дело заявить, и совсем другое построить. — Он перевел взгляд на Феликса. — Вы, молодой человек, теперь часть нашего мира, хотите вы того или нет. А в нашем мире за все приходится платить. Надеюсь, вы к этому готовы. Ожидают Вас за ужином.       С этими словами он развернулся и вышел из кабинета, не попрощавшись. Госпожа Ли бросила на сына последний, полный разочарования взгляд и последовала за мужем. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.       В кабинете воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Феликса. Дрожь, которую он сдерживал все это время, наконец вырвалась наружу. Он обхватил себя за плечи, чувствуя, как подкашиваются ноги.       Минхо мгновенно оказался рядом. Он не стал обнимать его, зная, что сейчас любое прикосновение может быть слишком. Он просто подошел вплотную, чтобы Феликс мог чувствовать его тепло, его запах. — Прости, — хрипло прошептал Минхо, глядя в пол. — Я о многом тебя прошу, котенок. Я не хотел, чтобы все случилось именно так.       Феликс молчал, глотая воздух. Он смотрел на дверь, за которой исчезли эти двое людей, олицетворяющих собой весь его новый кошмар. Он чувствовал себя опустошенным, униженным и до смерти испуганным. — Они… они никогда не примут меня, — наконец выдохнул он, и его голос прозвучал сломанно.       Минхо медленно поднял на него взгляд. Его глаза были темными безднами усталости и решимости. — Это не имеет никакого значения, — сказал он тихо, но с непоколебимой уверенностью. — Я тебя принимаю. Я тебя хочу. И это единственное, что имеет значение. Все остальное… мы переживем. Вместе.       Он осторожно, давая Феликсу время отстраниться, протянул руку и коснулся его щеки, смахивая непролитую слезу. Это прикосновение было совсем не таким, как у его родителей. Оно было теплым. Живым. Настоящим.       И глядя в его глаза, Феликс, сквозь страх и отчаяние, с ужасом и надеждой понял, что, возможно, эта битва только началась. И что отступать уже некуда.       Вместо душного кабинета все действо перенеслось в один из самых пафосных ресторанов Сеула. Стекло, хром и черный лак, приглушенный свет софитов, отбрасывающий блики на хрустальные бокалы, и настолько тихая музыка, что слышен был лишь шелест шелковых платьев и звон серебра. Воздух был густой смесью трюфелей, дорогого вина и тяжелых, сложных парфюмов.       Феликс чувствовал себя тут как инопланетянин. Его темные джинсы и простой свитер, поверх которого он все же натянул пиджак Минхо, кричали о его чужеродности в этом царстве шика и условностей. Каждый его шаг по мягкому ковру отдавался в висках гулким стуком сердца. Он сидел напротив родителей Минхо, и под столом его коленка нервно подрагивала, настойчиво сталкиваясь с коленом самого Минхо, который, казалось, был высечен из гранита — спокоен, холоден и невероятно красив в своем идеально сидящем темно-сером костюме. — Итак, Феликс, — господин Ли отхлебнул красного вина, его пальцы с идеальным маникюром обхватили ножку бокала. — Минхо сообщил, что вы изучаете… танцы? Довольно несерьезное занятие для молодого человека. Что вы планируете делать после университета? Преподавать в детской студии?       Госпожа Ли, сидевшая с идеально прямой спиной, лишь брезгливо поморщилась, ее взгляд скользнул по пирсингу в брови Феликса, словно по пятну на скатерти.       Феликс попытался сглотнуть, но горло было сухим. — Я… я хочу танцевать. Возможно, в труппе. Или заниматься постановками, — прозвучало слабо и неубедительно даже для него самого. — Постановками, — повторил господин Ли без интонации. — А ваша семья? Чем они занимаются? Я не припоминаю фамилию Ли в деловых кругах.       В этот момент дверь в их приватный зал открылась, и в помещение впорхнула, буквально впорхнула, новая персона. Это была женщина лет сорока, но с энергией двадцатилетней. На ней было ярко-алое платье асимметричного кроя, на шее — массивное серебряное колье авангардного дизайна, а в волосах, выкрашенных в платиновый блонд, поблескивала изящная заколка. От нее пахло дымом, дорогими духами с нотками пачули и… свободой. — О, боже, я опоздала! Пробки в этом городе — это просто преступление против человечности! — ее голос, хрипловатый и полный жизни, громко прозвучал в тихом зале. Она, не смущаясь, подошла к столу и оценивающе посмотрела на Феликса. — Так, так, так… А это кто у нас такой испуганный и милый? Должно быть, тот самый истинный, из-за которого тут весь сыр-бор разгорелся?       Минхо, впервые за весь вечер, расслабил плечи. На его лице появилось что-то вроде облегчения. —Тетя Сохен, познакомься, это Феликс. Феликс, это моя тетя, Ли Сохен. — О, не надо церемоний! — тетя Сохен махнула рукой, от которой зазвенели многочисленные браслеты, и опустилась на свободный стул рядом с Феликсом, бесцеремонно отодвинув его тарелку, чтобы положить свою сумочку. — Дайте-ка на вас взглянуть, мальчик.       Она пристально, без тени осуждения, посмотрела на Феликса. Ее взгляд скользнул по голубым волосам, веснушкам, пирсингу, и на ее лице расплылась широкая, одобрительная улыбка. — Боже мой, Минхо, да ты сокровище нашел! Настоящий, живой, с характером! А не одна из этих восковых кукол, что твои родители в невесты прочили. — Она обернулась к брату и невестке. — Ну неужто вы слепы? Посмотрите на них! От них обоих так и веет настоящей страстью, связью! Это же дар судьбы! Госпожа Ли побледнела. — Сохен, пожалуйста, не усугубляй. Ты не понимаешь всей серьезности ситуации. — Я-то как раз все прекрасно понимаю! — тетя Сохен звонко хлопнула ладонью по столу, заставив бокалы задрожать. — Я понимаю, что вы, мои дорогие, просто зеленеете от зависти. Вам обидно, что ваш сын, в отличие от вас, получил настоящий подарок вселенной, а не вот это… — она сделала широкий жест, охватывающий весь ресторан, — все это холодное, расчетливое барокко из вашей жизни. Господин Ли нахмурился. — Это неуместно, Сохен. Наш брак… — Ваш брак, — перебила его тетя, — был блестящей сделкой. И все в нашей семье это знают. Ты получил доступ к швейцарским счетам их семьи, — кивок в сторону невестки, — а твоя семья, невестка, получила нашу фамилию и связи. И что? Вы прожили вместе тридцать лет в образцовой, ледяной вежливости. Вы даже пахнете по-разному, ваши запахи никогда не смешивались, как должно быть у истинных пар. Вы не смогли дать своему сыну пример настоящей любви, а теперь злитесь, что он нашел ее в том, кого вы считаете «неподходящим».       Феликс слушал, затаив дыхание. Он боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть этот момент. Эта женщина, этот ураган в алом платье, говорила вслух все то, о чем он лишь смутно догадывался. — Он не из нашего круга, — сквозь зубы проговорил господин Ли, и в его глазах впервые за вечер мелькнуло нечто, похожее на боль. — У него нет ничего. — У него есть он сам! — воскликнула тетя Сохен. — У него есть талант, душа и сердце, которое, я уверена, не разбито в щепки цинизмом, как у большинства здесь присутствующих. — Она повернулась к Феликсу и положила свою теплую, украшенную кольцами руку на его холодную ладонь. — Не слушай их, милый. Ты именно то, что нужно моему племяннику. Он всегда был бунтарем, просто тщательно это скрывал под маской примерного сына. А ты… ты вытащил этого бунтаря на свет. И я тебе за это благодарна.       Минхо смотрел на тетю с такой нескрываемой благодарностью, что у Феликса снова защипало в глазах. Он видел, как гордая, холодная маска на его лице окончательно треснула, обнажив того самого человека, который признался ему когда-то в кабинете, что хочет научиться любить. — Спасибо, тетя, — тихо сказал Минхо. — Да брось, — она махнула рукой, но глаза ее сияли. — Я всегда на твоей стороне. И на стороне любви. А вы, — она снова устремила взгляд на родителей, — решайте. Можете продолжать бодаться с судьбой и потерять сына. Или можете попытаться быть хоть немного счастливее, приняв его выбор. Лично я свой выбор сделала. — Она подняла свой бокал, который официант тут же наполнил шампанским. — Итак, я предлагаю тост! За Минхо и Феликса! За то, чтобы у них хватило дурости и смелости быть счастливыми вопреки всему! За настоящую любовь, которую некоторые из нас так и не познали!       Она звонко чокнулась с бокалом Минхо, затем с бокалом Феликса, чья рука все еще дрожала, но уже не от страха, а от нахлынувших эмоций. Она проигнорировала бокалы родителей, демонстративно отпив глоток.       Атмосфера за столом переломилась. Давление, созданное родителями, было безвозвратно разрушено эксцентричной теткой. Господин и госпожа Ли сидели в гробовом молчании, не в силах ничего возразить женщине, чье состояние и репутация неутомимой и блестящей бизнес-леди давали ей право говорить все, что угодно.       Феликс впервые за весь вечер смог по-настоящему вдохнуть. Запах костра от Минхо снова стал для него успокаивающим, а не тревожным. А смелый, пряный аромат тети Сохен стал его тайным щитом. Он посмотрел на Минхо и увидел в его глазах не просьбу, а гордость. Гордость за него. И надежду.       Битва, конечно, была не окончена. Но в их углу появился мощный, неожиданный союзник. И впервые Феликс позволил себе подумать, что, возможно, в этом чужом и враждебном мире нашлось для него и Минхо место под названием «надежда».