Громкая Мисс Синклер

Ночь выдалась беспокойной. Энид ворочалась в постели, никак не находя удобного положения. Слова Йоко и Дивины крутились в голове, как сорвавшиеся с цепи. Две фразы — особенно: «Если она выбрала тебя — это не заканчивается легко.» «Она знает, куда ударить.» Энид закрывала глаза — и видела кабинет 312. Открывала — и перед ней стоял непривычно холодный взгляд Уэнсдей. Она проснулась раньше будильника — с сухим ртом, холодными руками и стойким ощущением, что что-то приближается. Школа. Следующее утро. Коридоры были шумными, как всегда. Ученики бросали рюкзаки в шкафчики, кто-то спорил, кто-то смеялся. Всё обычное. И всё же — Энид шла по коридору, будто по узкому мосту над пропастью. Уроки шли один за другим, но мысль одна не давала ей покоя: 312-й кабинет. Разговор. Тон Уэнсдей. Странное обещание: «Больше не убегай.» К третьему уроку Энид начала нервно подёргивать молнию на куртке. К четвёртому — поймала себя на том, что вздрагивает от любого стука. К перерыву она поняла: она уже не преподаёт — она ждёт. Чего именно? Сама не знала. И тогда она увидела Уэнсдей. Та шла по коридору, будто по собственной территории. Ровная осанка. Чёрная форма. Обозначенные шаги. Уэнсдей не спешила — но и не теряла времени. Ученики сами расступались перед ней. И когда она поравнялась с Энид, даже не остановившись, даже не повернув головы, только тихо сказала: — Кабинет 313. После большого перерыва. Ни угрозы. Ни просьбы. Интонация была… как в первый раз. Приказ. Спокойный, уверенный, уверенный настолько, что спорить казалось странным. Энид замерла. Дыхание сбилось. Сердце ударило слишком громко. — Погоди, — выдохнула она, но Уэнсдей уже шла дальше. Ни одного лишнего слова. Ни объяснения. Ни эмоции. Словно проверка, шаг номер два. Кабинет 313. Комната была пустой, с тусклым светом из пыльных окон. Энид вошла первой, закрыла дверь. Её ладони были холодными. Уэнсдей вошла спустя минуту — бесшумно, как тень. — Ты пришла, — сказала она. Констатация. — Ты требовала, — выдохнула Энид, пытаясь звучать уверенно. — Я просила, — поправила Уэнсдей. — Ты слышишь разницу? Энид почувствовала, что ловушка этого разговора натягивается. — Уэнсдей, — осторожно начала она. — Нам нужно установить дистанцию. Чёткую. Профессиональную. Я — твой учитель… — Вчера ты сама призналась, что убежала не из-за этого, — перебила Уэнсдей. — Мне нужно быть… аккуратной. — Тебе нужно быть честной, — холодно ответила ученица. Энид сглотнула. — Ты хочешь снова говорить о той ночи? — Нет, — сказала Уэнсдей. — Сегодня — нет. Сегодня я хочу говорить о другом. Она подошла ближе, но держала дистанцию в три шага — странно точную, будто измеренную заранее. — Ты услышала странные слухи обо мне. У Энид пересохло во рту. — Откуда ты… — Догадываюсь, — сказала Уэнсдей. — Они всегда боятся тех, кого не понимают. В её голосе не было злости. Только… понимание? Или констатация чего-то очевидного. — Йоко сказала, что у тебя были… инциденты, — осторожно начала Энид. — Три, — уточнила Уэнсдей. — И ни один из них не был моим преступлением. Энид опустила глаза. Это звучало… слишком точно. Слишком продумано. — Первый «пропавший мальчик», — продолжила Уэнсдей. — Уехал к матери после драки с отцом. Я тут ни при чём. Но он сказал полиции, что «хотел признаться мне». Ему было неловко. В итоге слухи разрослись. Я — просто удобная легенда. — Вторую девушку ты довела до… — начала Энид. — Панической атаки, — перебила Уэнсдей. — Потому что сказала ей правду: она встречалась с человеком, который её обманывал. Она не выдержала. Поменяла школу. Я виновата в честности? Энид вдохнула глубже. Уэнсдей смотрела прямо, не убирая взгляда. — Третий парень? — спросила Энид едва слышно. — Он использовал меня как «зеркало», чтобы лечить свои комплексы. Я отказалась. Он пытался манипулировать чувством жалости. Не вышло. То, что он сделал потом, — не моя вина. Пауза. Тишина упала тяжёлая, как бетон. И снова — тот взгляд. Спокойный. Безмятежный. Чуть слишком прямой. — Понимаешь? — спросила Уэнсдей наконец. — Я… не знаю, — прошептала Энид. — Я слышу две версии. И не знаю, кому верить. — Тогда верь фактам, — сказала Уэнсдей. — Ты же любишь факты, мисс Синклер. Она подошла ближе на один шаг. — Факт первый. Я ничего не скрываю. — Факт второй. Они боятся того, что не могут контролировать. — Факт третий. Ты сейчас боишься больше, чем должна. Энид сделала шаг назад. — Откуда ей вообще может быть известно что я люблю?— прозвучало в голове.  Почти неосознанно. Уэнсдей заметила. И тихо добавила: — И мне нужно понять… почему именно. Это прозвучало не как вопрос ученицы. Это прозвучало как начало расследования. Энид почувствовала, как внутри всё сжимается. — Я… боюсь, что ты можешь причинить вред себе. Или мне. — сказала она честно. Уэнсдей медленно моргнула. — Я не причиняю вред тем, кто мне не лжёт. Это прозвучало странно. Сложно. И опасно. Но не в прямом смысле — в эмоциональном. Как будто она говорила не о прошлых «жертвах», а о новых правилах. Правилах, которые Энид ещё не поняла. Уэнсдей кивнула в сторону выхода. — Я дам тебе время. Но не много. Думай быстрее, мисс Синклер. Мы приближаемся к точке, где нерешительность становится разрушительной. Она открыла дверь, но задержалась на секунду. — И ещё, — добавила она. — Если твои подруги снова попытаются вмешиваться — предупреди их. Они не знают меня. Они лишь слышали истории. Пауза. — А ты — начинаешь видеть правду. Дверь закрылась. Энид осталась одна в полутёмном кабинете, чувствуя, что стены словно подались внутрь. И впервые за всё время она подумала: А что, если Уэнсдей действительно не опасная? А… если всё опасное — внутри неё самой? В середине учебного дня, когда в коридоре гремели шкафчики, а учителя таскали стопки тетрадей, — тишина вдруг разорвалась резким, тяжёлым хлопком входной двери. Секретарь подняла голову. Дежурный учитель перестал писать заметку. Несколько учеников обернулись, и их лица потемнели. Потому что в холле стояли двое. Низкий мужчина в идеально чёрном костюме, с непроницаемым лицом и осанкой, будто выточенной из мрамора. И женщина — такая же прямая, строгая, с кольцами на тонких пальцах и взглядом, который мог за секунду считывать слабые места собеседника. Фамилия у них была одна. Та самая. Аддамс. И от них исходила аура, которую никто не пытался назвать вслух, но все чувствовали: авторитет, деньги, влияние, опасность, спокойствие — слишком спокойное. Секретарь попыталась выдавить улыбку: — Могу я… чем-то вам помочь? Женщина подняла глаза — и улыбнулась. Медленно. Вежливо. Но так, что секретарь подавилась собственным дыханием. — Да, — сказала она мягко. — Мы ищем директора. Нам нужно поговорить о нашей дочери. Срочно. Энид узнала о случившемся спустя десять минут. Несколько учителей прошли мимо неё, переглядываясь. Кто-то шепнул: «Родители Уэнсдей». Кто-то другой — «в приёмной». Третий — «не нравится мне это». Энид почувствовала, как у неё похолодели руки. Она не знала, что именно её пугает: Что эти люди вообще существуют в реальности? Или что они могли узнать? Её урок закончился, и ученики высыпали в коридор. Несколько человек прошли мимо, оживлённо обсуждая: — Они такие странные… — Как будто из фильма про старинные семьи! — Ты видела, как смотрел отец Уэнсдей? Как будто… сквозь тебя! Энид решила пройти мимо приёмной. Просто мимо. Просто посмотреть. Но как только она приблизилась — сердце пропустило удар. Потому что отец Уэнсдей стоял возле двери, слегка облокотившись на стену, будто охранял пространство. Статный. С ледяной выдержкой. И словно чувствовал всё вокруг себя. Он поднял взгляд — ровный, точный — прямо на Энид. Она остановилась. На секунду — или на вечность. Его глаза не были враждебными. Но в них читалось что-то вроде: «Я знаю больше, чем ты думаешь.» «И я пришёл не просто так.» Он кивнул ей — вежливо, но слишком осмысленно. — Мисс Синклер, — произнёс он так, словно знал её всю жизнь. Энид почувствовала, как внутри всё сжалось. — Д… да? — она постаралась сохранять голос ровным. — Директор просил вас зайти, — сказал мужчина. — Моя жена сейчас с ним. Но он попросил… чтобы вы тоже присутствовали. «Почему?» — хотела спросить Энид. Но понимала: ответ её может не обрадовать. Женщина — мать Уэнсдей — вышла из кабинета директора в этот момент. Она была такая же хищно-спокойная, как муж. Взгляд — острый, цепкий. И слишком внимательный. — Вы и есть Энид Синклер, — сказала она. Не «вы, вероятно», не «вы должны быть». Просто утверждение. Энид кивнула. — Да. Женщина чуть наклонила голову набок, рассматривая её так, будто примеряла эмоции Энид на какой-то внутренний шаблон. И вдруг сказала: — Наша дочь редко пытается понять людей. Но последнюю неделю она приходит домой тише обычного. А когда Уэнсдей тише обычного — значит, кто-то смог на неё повлиять. Сильнее, чем обычно. Энид почувствовала, как будто к горлу приложили холодный металл. — Я… не уверена, что понимаю, о чём вы. — Понимаете, — мягко сказала женщина. — Вы очень… заметны. Даже когда стараетесь быть незаметной. Муж, стоящий рядом, добавил: — Мы не пришли ругать. Или обвинять. Если бы хотели — разговор был бы иным. Мы пришли… уточнить. — Уточнить что? — тихо спросила Энид. Женщина улыбнулась — тонкой, блестящей улыбкой, от которой по коже побежали мурашки. — Кто вы для нашей дочери. И какую роль, добровольно или случайно, вы начали в её жизни играть. Энид замерла. — Я её учитель. Только это. Оба родителя переглянулись. Без слов. Но в этом взгляде было столько понимания… и сомнения… и опыта общения с Уэнсдей… что Энид почувствовала, как сердце падает куда-то глубоко. Муж сказал: — Уэнсдей никого не замечает. Никогда. Если она делает шаг к человеку — это либо начало… проблем. Либо начало… перемен. Женщина закончила: — И мы должны знать — к чему это приведёт. И тут дверь кабинета директора снова открылась. А в ней стояла Уэнсдей. Спокойная. Собранная. Но в её глазах впервые за всё время мелькнуло что-то похожее… на раздражение? Да. Лёгкое. Почти невидимое. Но оно было. — Я просила вас не вмешиваться, — сказала она родителям. Её отец ответил: — Ты просила, но ты перестала быть объективной. Значит, пришло время вмешаться. Уэнсдей перевела взгляд на Энид. И этот взгляд был другой. Тяжелее. Глубже. Словно она понимала: теперь всё меняется. — Мисс Синклер, — сказала она тихо. — Вам не нужно ничего им объяснять. Отец поднял бровь. — Но она уже это делает. Тишина натянулась, как струна. Энид вдруг поняла: она оказалась между ними. Между семьёй, где каждый держит контроль. Между ученицей, которая не любит, когда за неё решают. И ситуацией, в которой каждое слово может стать спусковым крючком. И впервые за всё время Энид почувствовала: Играть в осторожность уже поздно. Теперь придётся выбираться. Осторожно — но уверенно. — Ей. Не. Нужно. Перед. Вами. Отчитываться.— прозвучало из уст брюнетки с оттенком злости, что озадачило родителей. И тогда мать Уэнсдей сказала тихо: — Хорошо. Если ты так её защищаешь — мы должны поговорить с мисс Синклер отдельно. Уэнсдей моргнула — впервые неуверенно. — Нет. — Да, — твёрдо сказала мать. Она повернулась к Энид — и улыбнулась холодной, идеальной улыбкой: — Пойдёмте, дорогая. Нам с вами нужно несколько минут. Без зрителей. Энид почувствовала, как сердце провалилось в пятки. А Уэнсдей — впервые за всё время — шагнула вперёд. — Мама. Не трогай её. Но мать только рассмеялась тихо, почти ласково: — О, дорогая… Если бы я хотела её тронуть — ты бы уже знала. И она жестом пригласила Энид к выходу. — Пойдёмте. Это будет… познавательно. Коридор, по которому шли Энид и миссис Аддамс, был слишком пустым. Слишком тихим. Каждый шаг матери Уэнсдей отдавался в стенах, словно тяжелые печати на документе. Она не спешила. И не оборачивалась. Шла так, будто Энид и не человек вовсе, а объект, который следует за ней сам собой. Когда они дошли до небольшой переговорной комнаты, миссис Аддамс открыла дверь лёгким движением — будто послушалась не ручка, а воздух. — Сюда, дорогая. — Голос мягкий, но внутри него — металл. Энид вошла. Комната была маленькой: стол, два стула, окно, покрытое матовой плёнкой. Мать Уэнсдей закрыла дверь щелчком, от которого по спине пробежал холод. Она жестом показала на стул: — Присаживайтесь. Тон был безупречно вежлив — но Энид чувствовала в нём власть.  Ту самую власть, от которой нет смысла прятаться. Семейная фишка Аддамсов. Энид села. Миссис Аддамс — напротив. Руки сложены на столе, спина прямая, взгляд острый, как скальпель. И долго — слишком долго — она просто смотрела. И только потом сказала: — Вы нравитесь моей дочери. Энид чуть вздрогнула. — В смысле… как ученица? — Нет, — мать Уэнсдей улыбнулась тонко. — Не как ученица. И не как женщина. Как фактор. Пауза. — Вы нарушаете её ритм. Энид нахмурилась. — Я не делаю ничего необычного. Миссис Аддамс наклонила голову, будто изучая реакцию. — Конечно делаете. Вы единственный взрослый, который не играл против неё. Не пытался подавить. Не пытался обесценить. Не пытался взять над ней власть, прикрываясь «опытом». Её голос стал ниже. — Вы честны. Это редкость. Иногда — опасная. Энид выдохнула, собираясь. — Послушайте… У вас явно есть представления обо мне. Но я — всего лишь учитель. Я хочу, чтобы Уэнсдей чувствовала себя в безопасности, и чтобы между нами была профессиональная граница. Мать слегка сузила глаза. — Забавно. Я вижу, что вы боитесь. Но не меня. Пауза. — Вы боитесь её. Энид отвела взгляд — на десятую долю секунды. Но этого достаточно. Миссис Аддамс уловила. — Вы боитесь не того, что она может сделать вам. Вы боитесь того, что она может изменить в вас. Энид почувствовала, как внутри всё переворачивается. — Я… не думаю, что вы понимаете… — Понимаю, — перебила мать мягко. — И слишком хорошо. Она опёрлась локтем на стол. Улыбка стала тише, глубже. — Уэнсдей умеет видеть людей насквозь. Эмоции, страхи, слабости. Она не чувствует границ так, как чувствуете вы. И если вы открыли перед ней хоть одну дверь — она продолжит идти. Не потому что хочет разрушить… а потому что хочет понять. Энид сжала руки. — Значит… вы сами считаете её опасной? — Нет, — поправила мать. — Но я считаю опасными тех, кто не понимает, как взаимодействовать с моей дочерью. Она жестом указала на Энид. — А вы — как раз такая. Энид нахмурилась: — Я ничего плохого не… — Вы сделали ей лицо мягче, — спокойно сказала мать. — Взгляд — теплее. Пауз — больше. Она слушала вас. Не спорила. Не разрушала. Уэнсдей делает это только с теми, кто для неё значим. Пауза. — А это уже проблема. — Почему? — тихо спросила Энид. Мать наклонилась вперёд, её голос стал почти шёпотом: — Потому что она не знает меры. Потому что когда она привязывается — она не контролирует последствия. Потому что она будет защищать вас, даже если это разрушит её. Энид замерла. А мать продолжила: — Сегодня она бросилась защищать вас от нас. Завтра — от школы. Послезавтра — от тех, кто ей не понравится. Она не различает уровни угрозы. Она действует. Она идёт до конца. Миссис Аддамс склонила голову: — А вы — не готовы быть человеком, ради которого она перестает быть рациональной. Энид почувствовала холод. Настоящий. — Но… — выдохнула она, — я не собираюсь влиять на неё. Не собираюсь становиться для неё кем-то… важным. Мать улыбнулась почти жалостливо. — О, дорогая… Если бы всё зависело от вас — мы бы сейчас не сидели здесь. Слова ударили под рёбра. И тогда мать сказала то, что звучало как приговор: — Моя дочь не выбирает людей необдуманно. И если она выбрала вас… Это значит, что вы уже стали частью чего-то, чего не понимаете. Пауза. — Поэтому я пришла не угрожать. Я пришла предупредить. Энид подняла взгляд, сердце билось громче, чем хотелось. — О чём? Мать Уэнсдей откинулась на спинку стула и сложила руки в замок. — Если вы раните её — случайно или намеренно — она ранит мир вокруг себя. Не из жестокости. Из логики. — Я не собираюсь… — Я знаю, — прервала мать. — Но эмоции — иррациональны. И вот тогда она сказала самое странное, самое тяжелое: — Так что не делайте ей больно, мисс Синклер. Мне и так трудно воспринимать тот факт что вы учитель. Не потому что мы боимся за неё. Она выдержала паузу. — Мы боимся за вас. Тишина обрушилась, как снег с крыши. Энид почувствовала, что дышит слишком тяжело. — Что… что вы имеете в виду? — её голос едва не сорвался. Мать улыбнулась мягко, пугающе спокойно: — Уэнсдей не мстит. Она исправляет. А исправлять людей — куда страшнее, чем мстить им. И добавила: — И если она решит, что вас нужно… защитить… Вы можете не пережить того, кто окажется с другой стороны. Энид остолбенела. Почти физически. Миссис Аддамс поднялась. — Я сказала всё, что хотела. Мы не враги. Но мы — семья. И мы знаем, на что она способна, когда кто-то для неё важен. Она подошла к двери и открыла её. — А теперь пойдёмте. У неё хватит фантазии подумать, что я на вас давлю. Энид не смогла пошевелиться пару секунд. Но поднялась. И когда они вышли в коридор, Уэнсдей уже стояла там. Ровная. Неподвижная. И смотрела прямо на Энид — взглядом, в котором было слишком много смысла. Слишком много того, что мать только что описала. Но ни мать, ни отец ничего не сказали. Только Уэнсдей едва заметно наклонила голову: — Они что-то сделали? Миссис Аддамс ответила за Энид: — Нет, дорогая. Только поговорили. И мисс Синклер всё прекрасно поняла. Она посмотрела на Энид: — Правда ведь? Этот вопрос был как нож. И Энид, сжимая кулаки, прошептала: — …да. Коридор снова стал шумным — школьная жизнь возвращалась к своему обычному ритму, но внутри этой маленькой зоны вокруг Уэнсдей и Энид стояла вязкая, настороженная тишина. Родители уже ушли. Директор ретировался под предлогом срочных дел. И остались только они двое. Уэнсдей подошла ближе — не быстро, не резко, просто… ближе, чем нужно было для обычного разговора между ученицей и учителем. Голос ровный, но в нём угадывался скрытый холод: — О чём вы говорили? Энид сжала плечи — легкое, почти незаметное движение, но Уэнсдей уловила его мгновенно. — Ничего… особенного, — осторожно сказала Энид. — Ложь. — Уэнсдей даже не моргнула. — Ты отвела взгляд, прежде чем ответить. Энид замерла. Как будто тело забыло, как двигаться. Несколько учеников прошли мимо, но Уэнсдей их не замечала — она смотрела только на Энид. Прямо в глаза. И вдруг сказала тихо, опасно: — Что она тебе сказала? — Это было частное… — начала Энид, но Уэнсдей перебила: — Для тебя — частное. Для меня — нет. Глаза Энид дрогнули. Она вспомнила слова матери Уэнсдей: «Если она привяжется — она идёт до конца». Энид сглотнула. — Уэнсдей… — она постаралась говорить мягко. — Мы должны держать дистанцию. Я — учительница. Ты — ученица. Между нами не должно быть… — она искала слово, — слишком близкого общения. Прости за ту ночь и прошу, давай оставим все это и продолжим с чистого листа. Уэнсдей застыла. Не вздохнула. Не моргнула. Не дрогнула. Но в её взгляде что-то резко потемнело. — Это сказала моя мать? — ледяной голос. — Нет, это сказала я. — Это после разговора с ней ты решила, что мы должны держать дистанцию? Энид отвела взгляд. И тут же поняла, что это была ошибка. Уэнсдей шагнула ближе, почти вплотную. — Ты боишься меня? Энид подняла голову — медленно, как будто любое движение было неправильным. — Я… осторожничаю. — Это другое слово для страха, — произнесла Уэнсдей, изучая её лицо. — И я хочу знать почему. Энид попыталась говорить профессионально, ровно: — Уэнсдей. Я твой учитель. Я должна выстраивать правильные границы. Я обложалась, но это будет исправлено. Так будет лучше для тебя. Для меня. Для… всех. Уэнсдей смотрела не моргая, будто пронизывая насквозь. — Это ложь. Границы — не для меня. — Это правда, — твёрдо сказала Энид. — Это нужно, чтобы избежать неправильных ситуаций. Чтобы не возникало недопонимания. — Между нами нет недопониманий, — отрезала Уэнсдей. — Есть, — тихо сказала Энид. — И ты его не видишь. И не должна. Это моя ответственность — ставить рамки. Уэнсдей напряглась — ощутимо. Как хищник, которого пытаются загнать обратно в клетку. — Ты мне не ставишь рамки, — сказала она медленно. — Ты отдаляешься. Энид отошла на шаг. Решение — импульсивное, но нужное. Ей нужно пространство. Дыхание. Земля под ногами. Уэнсдей заметила это движение. И оно ударило сильнее, чем любые слова. Лёд в голосе стал глубже: — Ты правда думаешь, что если отойдёшь на шаг, это что-то изменит? — Да, — Энид сделала попытку удержать тон ровным. — Это поможет нам говорить правильно. Правильно, Уэнсдей. Профессионально. Тишина стала тяжёлой. Уэнсдей смотрела на неё так, будто пытается вычислить: что именно изменилось? когда? кто виноват? И главное — почему это её раздражает? — Ты была честнее, — наконец сказала она. — До разговора с ней. Ты была собой. — Я и сейчас собой, — осторожно сказала Энид. — Нет. Уэнсдей снова шагнула вперёд. Она не дотрагивалась — но близость была ощутимой. — Сейчас ты пытаешься держать меня на расстоянии. Как будто я… опасна. Как будто я могу причинить тебе вред. Короткое молчание. Потом — холодный, тихий вопрос: — Ты действительно так думаешь? Энид почувствовала, как внутри что-то защемило. Она вспомнила предупреждения подруг. И слова матери Уэнсдей. И то, что Уэнсдей может быть не злой, не жестокой — а слишком прямой. Слишком логичной. Слишком готовой защищать. — Я думаю, что ты… можешь не понимать границ, — произнесла Энид честно. — И я должна их обозначить. Уэнсдей замолчала. Тишина стала острой, как нож. Энид почувствовала, как её собственный голос дрожит: — Я не хочу, чтобы ты защищала меня от твоих родителей. Или от школы. Или от кого-то ещё. Это не твоя роль. И не твоя ответственность. А я — не человек, вокруг которого нужно строить войну. Плечи Уэнсдей чуть дрогнули — как будто она это приняла. Но глаза… стали темнее. — Ты не понимаешь, — сказала она. — И пытаешься избежать. Сначала спряталась в машине, затем под опьянением. Теперь — прячешься за “учитель-ученица”. Она смотрела так, будто каждое слово — вскрытие правды: — Но я всё равно узнаю, что сказала моя мать. — Она просто… предупредила меня, — тихо ответила Энид. — О чём? — Уэнсдей нависла чуть ближе. Энид вдохнула. И сказала честно — максимально честно: — Она сказала, что если ты… привязываешься к кому-то, ты перестаёшь видеть границы. И что люди вокруг могут пострадать. И что ты будешь защищать… слишком сильно. Уэнсдей не моргала. Потом медленно наклонила голову: — Она сказала, что я опасна. — Она сказала, что ты можешь стать опасной, если почувствуешь, что кому-то больно. Пауза. — И ты ей поверила? — спросила Уэнсдей тихо, почти шёпотом, в котором слышалась стальная нота. Энид выдохнула: — Я не хочу, чтобы ты попадала в неприятности из-за меня. Я не хочу, чтобы мы… перешли что-то неправильное. Уэнсдей напряглась: — Я решаю, что правильно. Я решаю какие границы переходить. Я решаю что мне делать. — Ты — ребёнок, — тихо сказала Энид. Это было ошибкой. Очень большой ошибкой. Потому что глаза Уэнсдей мгновенно вспыхнули холодной, опасной яростью: — Я — не ребёнок. Не со мной. Не об этом. Энид попятилась — инстинктивно. Уэнсдей заметила это. Замерла. И в её голосе впервые появилось… раненное удивление. — Ты правда боишься меня. Энид не успела ответить. Потому что Уэнсдей уже отступила на шаг. Потом — ещё один. И её лицо стало маской. Безэмоциональной. Холодной. Непробиваемой. Такой же как в 312 кабинете. — Понятно, — сказала она. — Значит, мы вернёмся к формальности. Она отвела взгляд — единственный знак, что это ранило. — Мисс Синклер, — произнесла она отчуждённо, — я поняла. Она повернулась уходить. И это было страшнее любой ярости. Потому что Уэнсдей не кричала. Не угрожала. Не спорила. Она просто… закрылась. Полностью. И это означало одно: теперь она будет думать. А когда Уэнсдей думает — что-то неизбежно ломается.