Мой маленький орешек

С тяжёлым вздохом Шен ослабил галстук, входя в затемнённый кабинет. Он только что закончил почти четырёхчасовое совещание и с досадой признавал себе, что так и не слушал происходящее. Его внимание было приковано к коллегам, которых он видел в последние годы всё реже. А после рождения щенков — и того меньше, ведь Хуа Юн и его правая рука Чэнь Пинмин взяли на себя его обязанности в компании. Сначала он не был уверен, правильно ли сделал, отойдя от дел директора. Однако после рождения их первого ребёнка, Хуа Шена, его инстинкты достигли пика, и он просто обязан был быть рядом с новорождённым. Пусть он и не был омегой, но инстинкты у него оказались невероятно сильными. Какая-то часть его, что страдала от отсутствия отца в детстве, заставляла присутствовать на каждом этапе взросления малыша. Он честно признался себе: не хотел упустить ни одного важного момента из жизни их ребёнка. А когда два года спустя на свет появился второй сын, Сувэй, решение оказалось очевидным — и с ним уже даже никто не советовался. Никто не хотел повторения ситуации двухлетней давности. Компания под руководством его партнёра работала слаженно и без сбоев. Команды выполняли свои задачи, получая распоряжения через Чэнь Пинмина, ведь Хуа Юн до сих пор не раскрыл никому в фирме свою личность. Все думали, что Шен управляет бизнесом прямо из домашнего кабинета. Проведя ладонями по лицу, он тяжело опустился в кресло за рабочим столом — усталость буквально проникала в кости. Две беременности, гормональные изменения и постоянный стресс оставили на нём свой след. Откинувшись назад, он закрыл глаза, позволяя тишине кабинета окутать его и немного унять бешеный поток мыслей. Но тишину пронзил настойчивый звонок телефона. С тяжёлым вздохом Шен потянулся за аппаратом, недовольно щурясь от яркого экрана. На дисплее мигало: «Маленькое солнце». Он замер всего на секунду. Потом нажал зелёную кнопку и поднёс трубку к уху, ощущая, как внутри звенят тревожные колокола. — Сувэй? — спокойно спросил он. В трубке послышался резкий вдох, но ответа сразу не последовало. Горло у мальчика явно сжало. Всего одно слово оказалось достаточно, чтобы вся стена рухнула. — Ба...ба... — выдавил он, голос дрожал. — Ты можешь... забрать меня...? Шен нахмурился, уловив интонацию ребёнка — все его инстинкты мгновенно встали на дыбы. И ещё — то, что Сувэй обратился к нему «Баба»... Не «отец», не «Папа», как обычно, а именно «Баба»... Альфа сразу понял: случилось что-то серьёзное. — Где ты? — спросил он, уже поднимаясь с кресла и хватая ключи со стола. — В клинике, но... я больше не хочу здесь быть. Пожалуйста, просто... приходи. — Голос омеги сорвался на последнем слове. — Я уже еду. Пришли адрес. И на этом всё. Никаких лишних вопросов. Никаких упрёков. Только простое, холодное решение действовать. Он не спросил, почему тот оказался в какой-то клинике, не спросил, где Чи Чен. Сейчас имело значение лишь одно — добраться до своего ребёнка. Он буквально вылетел из офиса, игнорируя удивлённые взгляды коллег. Как только дверь за его спиной со стуком захлопнулась, тьма ночи словно просочилась ему прямо в грудь. На секунду он замер у лестницы, сжимая металлические ключи так крепко, что острые края врезались в кожу. Но он не разжал пальцев. Боль была настоящей, нужной — она держала его на ногах. Машина стояла у тротуара — чёрная, гладкая, сейчас больше похожая на оружие войны, чем на средство передвижения. Шен распахнул дверь и буквально рухнул в водительское кресло; мотор загудел мгновенно. Даже этот звук показался слишком громким в тишине ночи, но Шэн его проигнорировал. Одной рукой он врубил передачу, другой натянул ремень безопасности — и резко сорвался с обочины. В салоне царила тишина: ни музыки, ни навигатора. Только его дыхание — частое, напряжённое, и металлический лязг деталей от слишком резкой езды. Костяшки его пальцев, сжимающих руль, побелели. В висках стучало. «Клиника». «Я не хочу здесь быть». «Баба…» Это единственное слово звучало в голове снова и снова, тяжёлое, как камень, которого он не слышал в голосе Сувэя со времён детства. Шен всегда был жёстким, всегда сильным. Но сейчас внутри что-то дрогнуло. Страх, которого он не чувствовал даже в боевых операциях, теперь бился под рёбрами. Что с ним случилось? Он один? Почему клиника? Его кто-то обидел? Шен глубоко вдохнул носом, пытаясь задавить панику, которой не должно было быть — не до тех пор, пока он точно не узнает. Но он знал себя. Стоило хоть одному волоску упасть с головы его ребёнка — и мир содрогнётся. На экране навигации светилось: семнадцать минут до клиники. Он мчался так, будто каждая секунда решала что-то большее, чем жизнь и смерть. В его глазах не было ярости. Только сосредоточенность. Холодная, хирургическая сосредоточенность человека, который знает насилие изнутри и способен стереть его с лица земли, если потребуется. Мысль билась в голове, словно мантра: «Держись, Маленькое Солнце. Баба едет». Остановившись на красный свет на самой оживлённой развязке города, не спавшего даже в эти нечеловеческие часы, он выхватил телефон и набрал Хуа. Шен знал, что энигма не спит. Так и вышло — высокий мужчина ответил уже через несколько секунд. — Что случилось, дорогой? — голос был спокойным, но хриплым, будто им давно не пользовались. Наверняка опять задремал с книгой в руках. В другое время Шэн бы улыбнулся с нежностью. — Я еду в какую-то клинику за Сувэем, — быстро произнёс он, не отрывая взгляда от светофора, будто мог силой воли заставить его переключиться. В трубке повисла тишина, и Шэн понял: ничего хорошего это не значит. Он ясно представил, как Энигма сжал челюсть, а его тёмные глаза стали холодными и жёсткими. Запах нежной орхидеи потемнел, набрал горечь. Хуа Юн разъярён. — Нашего ребёнка кто-то тронул? — спросил он через миг, голосом острым, как металл. — Не знаю, Хуа. Но, пожалуйста, подготовь для Суовэя комнату, — альфа нервно постукивал пальцами по рулю. — Возьми то тёмно-синее одеяло из нашей спальни, оно будет пропитано нашими запахами. Ответом снова была тишина, но в ней слышался шелест ткани, шуршание движений. — Привези нашего ребёнка домой, — пробормотал энигма. Это не была просьба. Это не было сказано в лёгком тоне. Это был приказ. Альфа почувствовал, как по его позвоночнику пробежала дрожь от тона этого голоса. Он слышал его лишь однажды — в ту ночь, когда был зачат Сувэй, когда Хуа Шен прижал его к кровати после романтического ужина. Его хватка была крепкой, но в то же время нежной. — Я сделаю это, — уверенно ответил он, затем повесил трубку, как только загорелся зелёный свет, и с визгом шин рванул с места. Он ехал быстро, но плавно. Отражения уличных фонарей скользили по его лицу, словно тени воспоминаний, которые лучше бы оставить похороненными. Его руки сжимали руль так крепко, будто могли удержать ускользающую с каждой секундой спокойность. Он чувствовал… злость. Нет, не простое раздражение — холодную, всепоглощающую ярость, направленную на мир, который всё ещё находил способы ранить его ребёнка. Но под ней таилась другая эмоция. Страх. Редкий, душный, давящий страх. Такой же, что однажды уже преследовал его, когда у У Сувэя поднялась такая высокая температура, что речь стала бессвязной, а врачи не могли понять, в чём причина. Тогда выяснилось — осложнения из-за его презентаций. Мысли неслись быстрее самой машины. Почему он звонил в слезах? Почему оказался в клинике? Что могло довести его до такого? И… где этот чёртов Чи Чен? Челюсть Шена сжалась, когда воображение нарисовало самые худшие сценарии. Он знал, что не должен делать поспешных выводов, но также знал и другое — инстинкт, который никогда не подводил. А инстинкт подсказывал лишь одно: кто-то разбил его ребёнку сердце. А что, если не только сердце?.. Он бросил взгляд на экран навигатора на панели приборов: адрес клиники светился ярко. Восемь минут. Он чуть откинулся назад, напрягая мышцы шеи, пытаясь не поддаться панике, которая уже клокотала внутри. Нужно быть сильным. Не дрожащим. Только не сейчас. Но в его глазах мелькнула тень. Тень отца, который только что осознал, что не способен защитить ребёнка от всего мира. Он сильнее надавил на газ. Остаток пути запомнился ему словно в тумане. Он точно знал — нарушил как минимум половину правил дорожного движения, но это не имело значения: с визгом тормозов он остановился у самой клиники. Дверь захлопнулась с такой силой, что звук разнёсся по пустой улице. Тяжёлые шаги гулко отдавались по тротуару, ведущему к зданию. В свете фонаря он сразу различил силуэт Сувэя — худой, сгорбленный, почти детский. Его плечи дрожали, лицо было искажено болью и стыдом. Это зрелище ударило по Шену сильнее всего, что он когда-либо видел на поле боя. Глаза Сувэя дрогнули, он поднял их и, едва увидев отца, его губы задрожали, а по щекам вновь покатились слёзы. Очкастый парень, державший его аккуратно за плечи, отступил на шаг назад, будто инстинктивно понимая: сейчас его место здесь не при нём. Шен не замедлил шага, напротив — почти побежал последние метры. И, не сказав ни слова, обнял Сувэя так крепко, что тот всхлипнул прямо в его костюмный пиджак. — Я здесь. Теперь всё хорошо, — тихо произнёс Шен, прижимая его ещё ближе, будто желая заслонить от всего мира. Сувэй уткнулся лицом в грудь отца, рыдая так, словно внезапно прорвало плотину, за которой он прятал всё до этого. — Прости… Ба… Ба, я… я не знал, куда… — вымученно пробормотал он, но Шен тут же покачал головой и прервал его, голос его звучал твёрдо, но тепло: — Тебе ничего не нужно объяснять. Я забираю тебя домой. Сувэй лишь кивнул, всё так же судорожно цепляясь за него. Шен бросил короткий взгляд на очкастого парня — настороженный, суровый. Но одного взгляда хватило, чтобы понять: тот не угроза. Он просто оказался рядом, когда его сыну была нужна помощь. — Спасибо, — коротко сказал Шен, больше ничего не добавив. Одного этого слова на его губах было достаточно. Он обнял Сувэя за плечи и повёл к машине. Когда за ними закрылись двери, и салон поглотили тишина и мягкое тепло кондиционера, Альфа снова посмотрел на сына — мокрые ресницы, покрасневшие глаза, дрожащие руки, лежащие на бёдрах. В машине царила густая, вязкая тишина. Только ритмичный шорох шин по асфальту и глухой шум города снаружи разрывали нарастающее напряжение. Шен вёл спокойно, с привычной точностью, но пальцы его нервно двигались по рулю. Время от времени он краем глаза бросал взгляд на Сувэя, который сидел рядом, осунувшийся, словно тень самого себя. Его глаза были красными, щеки влажными, хотя он уже не плакал. Сувэй отвернулся к окну, будто за стеклом было что-то, нужнее воздуха. Шен молчал. Он дал ему пространство. Но когда дорога от клиники сменилась знакомыми улицами, он всё же тихо спросил: — Что случилось? Его голос был ровным, но в нём пряталось что-то… жёсткое. Готовое. У молчал. Он опустил голову. Тишина затянулась так надолго, что Шен почти подумал, что ответа не будет. Но наконец, едва слышно: — Мы поссорились… Я и Чи Чэн. — Он ударил тебя? — Шен не изменил темпа, но пальцы сильнее сжали руль. Вопрос прозвучал резко. Как приказ. Как приговор. У Сувэй замотал головой — быстро, слишком быстро. — Нет, — пробормотал он. — Нет… это не он. Это я виноват. Шен нахмурился, бросил на него короткий взгляд, но продолжил вести машину. — Объясни, — сказал он негромко, без нажима, но в тоне не осталось сомнений: он хотел знать. У шумно вдохнул, вздрогнув, словно каждое слово могло разорвать его изнутри. Альфа не отрывал глаз от дороги, но выражение лица постепенно пустело, давая омеге время собраться. Когда Сувэй наконец заговорил, голос его был тихим, резаным, будто каждую фразу приходилось выталкивать силой. — Это началось… не с него, — неуверенно начал он. — Три года назад… я встречался с одной девушкой. Омегой. Её звали Юэ. Шен не ответил, но слегка кивнул, показывая, что слушает. — Я думал, что люблю её. Я был… тогда наивным. В голове только глупые мечты и ещё меньше денег. Жил в съёмной комнате, работал на складе, даже на змеи фабрике, помнишь? — он коротко, горько усмехнулся. — Развозил заказы на раздолбанной машине, в дырявых ботинках. Но и этого было мало. Она ушла через несколько месяцев. Сказала, что я не подхожу её миру. Что я не смогу дать ей того, что ей нужно. Шен всё так же молчал, но его челюсть чуть дрогнула. Он не сказал больше ни слова. — А потом… — У колебался. — Я узнал, что она начала встречаться с Чи Ченом. Не знаю, может, это совпадение, а может, и нет. Но… я не смог вынести этого. Я думал, если… если я отберу его у неё, это причинит ей боль. Что она почувствует то же самое, что когда-то чувствовал я. Его голос становился всё более хриплым, будто он задыхался от собственных слов. — Я хотел его соблазнить. Проникнуть в его жизнь, заставить его полюбить меня… и потом уйти. Только… я не предусмотрел одного. — Он отвёл взгляд. — Что сам что-то почувствую к нему. И это не было временным. Не было местью. Всё изменилось. Но я не смог выносить ложь. Поэтому я сказал ему правду. Шен выдохнул носом. Тихо. Осторожно. — И что он сделал? — Он разозлился. Но не так, как я боялся. Он не кричал. Он просто посмотрел на меня так, словно я вдруг… рассыпался у него на глазах. Как будто он вовсе не знал меня. И сказал, чтобы я ушёл. Он даже не захотел слушать объяснений. Просто… закрыл дверь. В машине снова воцарилась тишина. Но теперь она была тяжелее. Гуще. Шен молча свернул на знакомую дорогу к их дому, длинные тени фонарей скользили по капоту машины, пока они медленно въезжали во двор. Его лицо оставалось спокойным, но внутри что-то тихо пульсировало — тень воспоминания, которое невозможно было просто стереть. Предательство. Не громкое, не показное, а тихое. Медленное. То, что оседает в сердце, как холодный нож, вонзённый между рёбер. Когда он услышал всё объяснение, в голове невольно всплыл Хуа Юн. И тот разговор, который он до сих пор чувствовал в костях. Как Йон смотрел ему в глаза, как слишком долго молчал, прежде чем признаться. Что он вовсе не обычный омега. Что его статус был ложью, тщательно продуманной, тщательно скрытой. А потом… правда о том, кто он есть на самом деле. Загадка. Нечто большее, редкое, сложное, чужое. Шен не хотел даже думать, как долго вся эта драма могла бы тянуться, если бы не то землетрясение. Он помнил, как что-то сломалось внутри него. Не потому что Йон оказался альфой. Не потому что он был Эннигмой. А потому что столько месяцев он молчал. Позволял ему верить в то, что не было правдой. Планировал всё почти пятнадцать лет, притворялся омегой, проник в его сердце, а потом отказался уходить. И теперь, глядя на младшего сына, он словно видел уменьшенную, юную версию своего партнёра. Те же тёмные, невинные глаза, с крошечными звёздами и тонкими искрами… Видимо, генетические тесты были ни к чему: их маленькое солнце и вправду унаследовало мозг отца. Так же, как сейчас Сувэй должен был казаться Чи Чену. — Доверие, — наконец сказал он, больше себе, чем сыну. — Это не здание. Это стекло. В нём можно жить, пока оно целое. Но когда трескается… без следа его уже не склеить. Сувэй поднял на него взгляд. В глазах была усталость, но и проблеск понимания. — Я в каком-то смысле понимаю реакцию Чи Чена, потому что сам пережил такое предательство, — Шен заглушил двигатель, глядя через лобовое стекло в пустую ночь. — Я был… повисшим в воздухе. Как будто вдруг не знал человека, с которым делил жизнь. И вместо того чтобы спросить: «Почему ты солгал мне?» — мне хотелось спросить: «Ты вообще был настоящим?» Сувэю не нужно было отвечать. Он знал это чувство. Он испытал его всего несколько часов назад, когда Чи Чен закрыл перед ним дверь. — Так что, знаешь… — Шен наконец посмотрел на него мягко, спокойно. — Я не оправдываю тебя. Но я знаю, что ему тоже больно. Потому что это не только злость. Это потеря. А потеря ранит одинаково и тех, кто уходит, и тех, кто остаётся. Омега смотрел на свои руки. Он молчал. Не плакал. Но его плечи слегка дрожали. Альфа тихо добавил: — Вопрос о твоей квартире и… том, как ты жил, — это разговор на другой день. Когда ты уже поспишь в своей комнате. И когда нам обоим не придётся ходить по стеклу. Это не была угроза. Это было обещание. Что они вернутся к этому. Но не сегодня. Сегодня Сувэй был его ребёнком. Сломленным, виноватым, но всё же его. И этого хватало. Шен вышел из машины и подождал, пока Сувэй сделает то же самое. Ночь была прохладной. Но в их тишине было что-то такое, что грело сильнее любых слов. Рука об руку они направились к дому, где альфа распахнул дверь для омеги, пропуская его первым. Когда дверь особняка мягко распахнулась, интерьер встретил их тёплым светом и умиротворяющей тишиной. Несмотря на поздний час, в холле горели лампы с мягким янтарным сиянием, отбрасывающим тонкие тени на мраморный пол. В воздухе витал аромат орхидей и сандала — знакомый, домашний, безопасный. И там, у ступеней, ведущих наверх, стоял Хуа Юн. Он ждал. Хотя было поздно, выглядел он так, словно только что покинул дворцовые покои. На нём был элегантный чёрный шёлковый халат, блестящий в свете ламп. Ткань мягко обтекала его плечи и спадала до щиколоток, идеально контрастируя с бледной кожей и холодным ореолом спокойствия. На лице не было тревоги — лишь глубокая, заботливая сосредоточенность. Едва он увидел Сувэя, сразу же двинулся к нему. — Моё маленькое солнце, — сказал он тихо, но с силой, что проникала глубже, чем крик. Прежде чем У успел ответить, его уже заключили в крепкие объятия. Юн обнял его прочно, надёжно, прижимая к себе, словно желая защитить от всего мира. Халат мягко зашуршал, когда Сувэй уткнулся лицом в его грудь, будто снова стал семилетним ребёнком, напуганным грозой. Несколько долгих секунд никто не произнёс ни слова. Шен стоял в стороне, молча снимая пиджак, позволяя этому моменту принадлежать им. Он смотрел на своего партнёра и на ребёнка, и хоть сердце ещё хранило множество вопросов, сожалений и тревог, это зрелище принесло ему облегчение. Юн гладил волосы У, дыша ровно. — Ты дома. Теперь всё в порядке. Сувэй не ответил. Но его пальцы крепче вцепились в ткань халата, словно он боялся, что если отпустит — всё исчезнет. И Юн не собирался отпускать. Не этой ночью. И ни одной следующей. Он сделает всё, чтобы его ребёнок был в безопасности в его руках.