Мой маленький орешек

Хуа Юн ненадолго задержал Сувэя в объятиях, прижимая его к себе так крепко, словно пытался снять с него тяжесть всего мира. Его дыхание было ровным, но в глазах таилось нечто большее — нечто суровое и бдительное, будто каждая вибра его существа готовилась сражаться с тем, что причинило боль его ребёнку. Наконец, он слегка отстранился и посмотрел Сувэю в лицо, нежно проведя большим пальцем по его щеке. — Пойдём. Я отведу тебя в твою комнату, — тихо, мягко, почти шёпотом произнёс он. Сувэй просто кивнул и безмолвно последовал за ним. Они молча прошли через главный зал особняка, мимо картин, тяжёлых портьер и приглушённого света вдоль лестницы. Поднявшись на второй этаж, они направились прямо в комнату, что когда-то была наполнена смехом, разговорами и запахом красок. Дверь с тихим скрипом отворилась под рукой Юна. Комната осталась практически нетронутой, хотя в воздухе витал лёгкий запах пыли; было ясно, что здесь давно никто не спал. Светлые стены, кровать с кремовым постельным бельём, письменный стол у окна и полки, заставленные старыми книгами и коллекционными безделушками, которые У собирал с детства. — Иди прими душ, — мягко сказал он, открывая дверь в смежную ванную. — Вода уже должна быть тёплой. Сувэй не стал возражать. Без единого слова он вошёл в ванную и закрыл за собой дверь. Едва тот скрылся из виду, Юн тихо вздохнул и окинул комнату взглядом. Его руки тут же принялись за работу. Он снял покрывало с кровати, взбил простыни и поправил подушки. Ненадолго приоткрыл окно, чтобы впустить немного свежего воздуха. Задвинул занавески, чтобы сделать комнату более уютной. Включил небольшой светильник у кровати, излучавший тёплый янтарный свет — не слишком яркий, не слишком тусклый, идеальный для того, чтобы заснуть без страха. Затем он достал из ящика чистую хлопковую пижаму и положил её на кровать рядом с полотенцем. Он бросил взгляд на закрытую дверь ванной, из-за которой доносился звук бегущей воды. Его лицо смягчилось, но взгляд оставался твёрдым и сосредоточенным. Что-то произошло. Что-то серьёзное. И какую бы нежность он ни проявлял сейчас, Хуа Юн был готов обрушиться на любого, кто причинил вред его сыну. Но сейчас, в этот краткий миг, он мог быть просто отцом. Тем, кто поправляет одеяло и гасит свет у кровати. Он молча постоял у окна несколько секунд, вглядываясь в окутанный тьмой сад, в ожидании, когда его маленькое солнышко выйдет из душа. Когда дверь ванной тихо открылась, энигма поднял взгляд. Сувэй стоял в дверном проёме, его мокрые волосы падали на лоб и щёки, всё ещё влажные от горячего пара. Завёрнутый в мягкий серый халат, он выглядел моложе, хрупче, словно последние несколько часов смыли всё его упрямство, оставив лишь уставшего мальчика. — Вот, — мягко произнёс Хуа, подходя и протягивая ему сложенную пижаму. — Переоденься. Я скоро вернусь. Не успел Сувэй ответить, как старший уже направился в другую часть дома. Шаги тихо отдавались в деревянных половицах. Он вошёл в спальню, которую делил со своим альфой, — просторную, но уютную, с лёгкими шторами и двумя прикроватными лампами, всё ещё излучавшими янтарный свет. Поперёк широкой кровати лежало белое одеяло — любимое, пушистое, хранящее их общий запах. Орхидеи и цветов апельсина. Интимная смесь, выкованная за годы совместной жизни, — больше чем просто аромат, это был символ дома. Хуа аккуратно снял одеяло с кровати, на мгновение прижав его к груди, прежде чем выйти из спальни. Он вернулся в комнату Сувэя и застал его сидящим на кровати, уже переодетым в пижаму. Младший выглядел неуверенно, словно не зная, что делать с собственным телом: руки сплетены, ступни сведены вместе, взгляд устремлён в пол. — Солнышко, — тихо произнёс Хуа, закрывая за собой дверь. — Пора спать, — добавил он, медленно разворачивая одеяло, чтобы накрыть им сына, как только тот заберётся под одеяло. Омега взглянул на него, и, увидев знакомую ткань и почувствовав знакомый запах, что-то внутри него сдалось. Лёгкое облегчение наполнило его глаза, и его собственный аромат, пахнувший растопленным сахаром и мандаринами, отразил это. Он слегка кивнул. Хуа приблизился, аккуратно расправил одеяло на кровати, а затем, словно так и было заведено, помог младшему забраться под него. На мгновение оба замолчали. Время замерло где-то между вдохами. — Оставайся в особняке следующие несколько дней, — мягко сказал Хуа. — Завтра вместе испечём печенье, как раньше, помнишь? — Сувэй тихо фыркнул — мягкий, влажный звук, трогательнее любого смеха. — Немного помню, — прошептал он, зарываясь носом в пахнущее одеяло. — Ничего. Просто отдохни, — сказал Хуа, проводя рукой по его волосам. — Ты в безопасности, солнышко. В комнате воцарился покой, принеся с собой то, что было нужно Сувэю больше всего: присутствие. Безмолвное, уверенное, непоколебимое. То, что не требовало слов. Хуа Юн слегка прислонился к изголовью кровати, поджав одну ногу, в то время как другая оставалась на полу. Он наблюдал за Сувэем, который, казалось, с каждой минутой всё глубже погружался в сон. Его дыхание успокоилось, от тяжёлого и прерывистого до ровного и тихого. Ещё мгновение назад его лоб был нахмурен, но теперь лицо младшего было спокойным, почти детским. Словно эта кровать, это одеяло, эта комната были его настоящим домом. Хуа начал тихо напевать. Мелодия была старой, такой же старой, как он сам, неся с собой воспоминания о тёплых летних ночах; ему почти чудился резкий запах дезинфицирующих средств в родильном зале, где он сопровождал своего альфу. Он тихо напевал эту песню на ухо своему низкорослому сыну, как-то успокаивая его нервы между схватками. Его рука медленно скользнула по щеке сына, большой палец нежно гладил его кожу, словно подтверждая: "Теперь всё хорошо". Когда омега наконец уснул, его тело обмякло, уткнувшись в подушку, дыхание стало глубоким, почти неслышным. Хуа не поднялся сразу. Он посидел ещё мгновение, его рука всё ещё лежала на кровати, а мысли унеслись далеко за пределы этой комнаты. Он вспомнил, как ещё до появления Сувэя был убеждён, что одного ребёнка будет достаточно. Хуа Шен был идеален. Сильный, умный, уравновешенный. Их маленькая радость. Когда он родился, Хуа почувствовал, что их семья стала полной. Он не хотел большего, не хотел нового хаоса, новых страхов, новой неопределённости. У него были планы, у него была стабильность. Но больше всего он никогда не хотел снова видеть Шен Шаою в такой мучительной боли, наблюдать, как могущественный альфа разрывается от слёз и ослеплён паникой, даже он пытался это скрыть. В тот момент энигма почувствовал, как что-то разрывается внутри него. Он до конца жизни запомнит тот панический звонок от Шень Вэнлана, умоляющего его вернуться из командировки, потому что у Шена случился выкидыш, и он находится в больнице. Хуа никогда в жизни не садился в самолет так быстро и не возвращался домой. Где-то в глубине души, в его тёмной стороне, не было желания делить Шена с кем-либо ещё. Ему уже пришлось делать это с их сыном, хотя поначалу он не испытывал к нему особой привязанности. Он предпочёл бы, чтобы он был создан из его крови и крови его альфы. Но в итоге его сердце сдалось перед той беззубой улыбкой и смягчилось. А затем, после долгой борьбы, появился Сувэй. С неожиданной лёгкостью, с огромной тревогой, но также с нежностью, которую Хуа от себя не ожидал. Маленький, хрупкий, шумный и всё же словно вышедший из какой-то недостающей части его сердца. Теперь он смотрел на спящего мальчика и знал одно: он сто́ит всего. Он натянул одеяло ему на плечи, медленно поднялся, стараясь не издавать ни звука, и постоял ещё мгновение в дверном проёме, прежде чем выключить свет. На его лице застыл слабый след облегчения, слегка заметный след улыбки. Затем он закрыл дверь и скрылся в коридоре, оставив за собой тихую, безопасную комнату. Он направился к своей комнате, тихо вошёл в их спальню, и свет из коридора мягко осветил фамильный интерьер: мягкие шторы, бархатные простыни, аромат их совместной жизни, витающий в воздухе, словно лёгкий намёк на парфюм. Дверь гардеробной была приоткрыта, и из-за неё доносился шорох ткани. Шен стоял спиной ко входу, в тусклом свете гардеробной. Он как раз снимал пиджак от костюма и уже расстегнул манжеты рубашки, когда почувствовал тепло и тяжесть рук на своей спине. Хуа крепко обнял его сзади, безмолвно уткнувшись лицом в его затылок. — Он спит, — тихо прошептал Хуа, его дыхание коснулось кожи Шена. — Спокойно. Наконец-то. На мгновение Шен не ответил, только глубоко вздохнул, словно позволяя напряжению дня наконец растаять. Его руки, до этого занятые пуговицей на рубашке, замерли в воздухе. Затем одна из них поднялась и легла на руку Хуа, переплетая пальцы. — Он уже плакал? — тихо спросил Шен, не двигаясь, просто стоя в этом тёплом объятии, словно ему нужно было на мгновение откинуться назад. — Нет, он выглядел как ребёнок, который наконец вернулся домой... И как тот, кто взвалил на себя слишком много, когда не должен был. Он определённо проспит долго и крепко, — Хуа закрыл глаза. Шен кивнул, на мгновение замолчав. — Он... никогда не должен был скрывать так много. Взваливать на себя так много, — его голос был низким, приглушённым, с оттенком вины, который Хуа сразу уловил. — Он сделал это, потому что хотел быть сильным, — спокойно ответил Хуа. — Потому что такими были мы. Сильными. Слишком гордыми. И слишком слепыми. Шен медленно развернулся в его объятиях, чтобы посмотреть ему в глаза. Долгое мгновение они молча смотрели друг на друга, две половинки одного дома, одного сердца, теперь переполненные заботой о сыне, который так долго прятался в тени их ожиданий. Хуа поднял руку и положил её на щёку партнёра. — Расскажи мне, что произошло, — пробормотал энигма, вновь тем повелительным тоном, которому Шен не мог сопротивляться. Он сидел на краю кровати, проводя рукой по простыням, словно пытаясь собраться с мыслями. Хуа опустился на колени напротив него на мягком ковре, держа его руки в своих. Они остались вдвоём, в их общем пространстве, без масок, без границ. — Он позвонил, — тихо начал Шен, его голос звучал уставше обычного. Его голос дрожал. — Он только сказал: "Баба, ты можешь за мной приехать?" И тогда я понял, что дело серьёзное. Он не позвонил бы, если бы мог вынести это сам. Он никогда не просил о помощи. Никогда... Хуа слегка сжал его пальцы, но ничего не сказал. Он ждал. — Он был в какой-то клинике. Он не сказал точно, что или как, только что не хотел там больше оставаться. Я поехал сразу, не расспрашивая. Когда он сел в машину, большую часть пути молчал. Наконец сказал, что поссорился с Чи Ченом и что это его вина. — Он правда так сказал? — Хуа недоверчиво приподнял бровь. Шен кивнул. — Потом, когда я спросил его, он рассказал всё. Три года назад он встречался с омегой. Юэ. Она бросила его, потому что он был беден. Он жил в ветхом доме в опасном районе, подрабатывал курьером на складе со змеями, Хуа. Со змеями. Наш сын. И он ни слова не сказал. Ни единого слова. — Он всегда хотел быть независимым, — тихо проговорил Хуа, опуская взгляд, его лицо исказилось от боли. Он никогда не был полностью согласен с тем, что сын так рано ушёл из дома, но не хотел мешать омеге расправлять крылья. Поэтому отпустил. Шен покачал головой. — Это не всё. Юэ затем стала встречаться с Чи Ченом. И У решил ей отомстить. Использовать Чи Чена, чтобы ранить её. Он хотел его соблазнить. — Хуа резко поднял взгляд, но Шен поднял успокаивающую руку. — Да. Сначала это был план. Но потом, — его голос слегка дрогнул. — Потом У действительно что-то почувствовал к нему. И когда столкнулся с этим, уже не мог продолжать игру. Он рассказал ему правду. Всю правду. И Чи Чен выгнал его. Без лишних слов. Воцарилась тишина. Хуа медленно поднялся, словно ему нужно было снова встать на ноги, подошёл к окну и упёрся руками в подоконник. Он смотрел в ночь безмолвно. Энигма замер, не шелохнувшись, его пальцы так сильно вцепились в подоконник, что суставы побелели. Он смотрел в темноту за окном, но больше не видел ночного сада, ни отблесков огней особняка, танцующих на листьях. Он видел другое, его воображение рисовало образы: его ребёнок один в тесной каморке, пересекает незнакомые, опасные улицы, разносит посылки в каком-то душном, вонючем складе со змеями. Образ У, маленького, упрямого мужчины, который не проронил ни слова за четыре года, стоял у него перед глазами. В груди что-то начало скрести. Что-то тёмное, тяжёлое и одновременно горячее. Словно когти изнутри разрывают его покой. Это была ярость, не дикая и взрывная, а тихая, точная, холодная, как скальпель. Как он мог? Как они не заметили? Как же он должен был бояться, что скрывал это от собственной семьи, что молча страдал, а затем позволил кому-то разбить своё сердце, по своей же вине. Хуа стиснул зубы, а руки сжались, как пружины. Он мог бы сейчас разорвать на части полгорода. Он просто не знал, гнев ли это на себя, на Чи Чена или на этого холодного, расчетливого юношу, которого они воспитали. Возможно, на всех сразу. Затем он почувствовал прикосновение, сильные руки Шена, обнимающие его сзади. Несильно. Медленно, чутко. С заботой. Шен положил голову ему на плечо, его голос был спокоен и мягок, но твёрд: — Хуа. Сейчас не время для гнева. Нам нужно сосредоточиться на У сейчас. Он нуждается в нас, во всех нас. Спокойных. Присутствующих. Не воинах, — тихо сказал он на ухо более высокому мужчине. Хуа вздрогнул, но не от холода. Он медленно выдохнул, словно выпуская свой гнев с каждым выдохом. Помолчал ещё мгновение, пока руки наконец не опустились расслабленно по бокам. Он откинулся на грудь мужа, закрыв глаза. — Я знаю, — наконец проговорил он. — Я знаю, Шен. Просто... это так больно. Всё во мне болит, когда я думаю, что он прошёл через всё это в одиночку. И что ему даже в голову не пришло рассказать нам. — Всё-таки он твой сын, — тихо фыркнул альфа, закрывая глаза. — Должен же он был где-то научиться этим манипулятивным навыкам, — добавил Хуа. Уголок рта Хуа дрогнул в горькой полуулыбке, но он больше ничего не сказал. Он даже не пытался отрицать, потому что оба знали, что это правда. Хуа Шен, возможно, унаследовал его внешность, характер или статус энигмы, но внутри у него было такое же мягкое сердце, как у Шена. Но Сувэй? Их маленький омега, который внешне больше походил на Шена, обладал навыками и способностями Хуа Юна, несмотря на невинные глаза. — Мы пройдём через это вместе, — тихо пообещал Шен, целуя более высокого мужчину в затылок. И Хуа мягко кивнул. Они постояли так мгновение, обнявшись в тишине, после которой первая волна бури миновала. Не последняя. Но теперь они были готовы. К каждой следующей волне. Вместе.