Мой маленький орешек

Воздух пах пылью и старой смазкой. Хуа Юн шёл медленно, его шаги были твёрдыми и бесшумными, как у хищника, приближающегося к добыче. Рядом, молчаливый и сосредоточенный, шагал Хуа Шен, его сын. Высокий, с резкими чертами лица и бдительным взглядом, в его глазах не было колебаний, лишь вымуштрованная дисциплина и намёк на тревогу. Позади них, перед входом на склад, Шень Вэнлан поправил манжету своего бордового костюма и переглянулся с Лэле, который небрежно прислонился к борту чёрного автомобиля, засунув руки в карманы, но готовый действовать в мгновение ока. — Обе крысы внутри, — произнёс Шень, его голос был спокоен, словно он констатировал факт, а не угрозу. Хуа не ответил. Чистая, ледяная ярость сверкала в его глазах — та, что не нуждалась в словах. Дверь склада скрипнула, тяжело поддавшись. Внутри было тускло, но бледные лунные лучи пробивались сквозь щели в крыше и частично закрытые окна. В воздухе висел затхлый запах сырости и ржавчины. Где-то позади позвякивала цепь. Две фигуры сидели привязанные к стене, явно дезориентированные. Один из них, Ван Шо, пытался говорить сквозь кляп, борющийся против верёвок; другой, Чи Чен, молчал, но его глаза сверлили Хуа неприкрытым раздражением и путаницей. Хуа встал перед ними, скрестив руки за спиной, словно генерал перед казнью. Хуа Шен сел рядом с ним, его взгляд был спокоен, но внимателен, он следил за каждым движением, каждой реакцией. — Удивительно, — наконец холодно произнёс энигма. — Что человек, который ещё недавно притворялся, что любит моего сына, теперь трепещет от последствий собственной лжи. Ван попытался что-то пробормотать, но Хуа лишь поднял руку, заставив его замолчать. — Мне не интересны ваши объяснения, — он посмотрел на Чи Чена, который замер. — А ты... Я когда-то думал, что ты раскаиваешься. Я ошибался. Моя ошибка. Я не повторю её снова. Лэле вышел из тени, прохаживаясь небрежно, вертя в руках метательный нож. Шень последовал за ним, тоже молча. — И что теперь? — сказал Лэле с холодной ухмылкой, глядя на отца и Хуа. — Оставим им немного гордости? Или заберём всё? Хуа посмотрел на сына, затем на друга и спокойно произнёс: — Ровно столько, чтобы они больше никогда не смогли подняться. Чи Чен побледнел, а Ван Шо дёрнулся в последний раз, отчаяние в его глазах. Но в тот момент не было никакой пощады. Только месть. Что-то изменилось в темноте старого склада; воздух сгустился, словно пропитанный электричеством и тревогой. Шень Вэнлан без слов полез во внутренний карман пиджака и достал чёрную одноразовую маску. Он надел ее. Рядом его сын, Гао Лэле, театрально приподнял брови и сделал то же самое. Хуа Шен, в свою очередь, достал свою маску из кармана брюк. Все трое прекрасно понимали, что сейчас произойдет, поэтому предпочли не рисковать. В тишине слышны были лишь тихие щелчки масок и свист воздуха, просачивающегося сквозь щели в крыше. И тогда глаза Хуа Юна вспыхнули. Зловещим. Гневным. Розовым светом. Розовым, как отравленные лепестки орхидеи в полном расцвете. Розовым, как смертоносный туман. Его феромоны ударили по округе с мощной силой — густые, сладко-удушающие, липкие. Аромат орхидеи усиливался, пока не стал почти непереносимым. То он был элегантным и бархатным, то — словно лезвие, разрезающее горло. Ван Шо застонал от боли. Он сморщился, его тело начало трястись, будто его бросило в анафилактический шок. Он попытался прикрыть лицо связанной рукой, но запаху не было преград. Он просачивался в легкие, атаковал нервы, напоминая о каждой ошибке, каждой лжи. Чи Чен, до сих пор неподвижный, среагировал почти инстинктивно. Он напряг мышцы, борясь с путами, его челюсти сжались с такой силой, что щеки побелели. На его лице не было страха. Было разочарование. И боль. Хуа Юн сделал шаг вперед. Медленно. Точно. — Это запах моего гнева, — произнес он низким, тихим голосом, который звучал как обещание и приговор одновременно. — И предупреждение. Для тех, кто посмел поднять руку на моего сына. Ван Шо перестал бороться. Его тело сжалось, будто пытаясь спрятаться внутри себя, словно феромоны пытались вытащить наружу каждый грех, каждую мельчайшую нечистоту. Он дрожал. Беззвучно, беспомощно. Чи Чен оставался напряженным, его дыхание становилось все тяжелее, но в глазах все еще теплилась искра — не согласия, а сожаления. Сожаления о том, что не понял раньше. О том, что позволил своему мальчику плакать из-за лжи. Шень Вэнлан тихо прокашлялся. — Юн, еще немного, и эта крыса задохнется. Пощади его, пока он не выплюнет остальную правду. Голос бизнесмена был спокоен. Но его рука, которую он держал за спиной, сжимала что-то тяжелое и металлическое. — Пусть он поймет, — лишь сказал Хуа Юн. — Самое страшное — это остаться безнаказанным, Ван Шо. Как раз в этот момент Хуа Шен сделал шаг вперед, его маска поблескивала в полумраке. — Что будем делать, папа? — тихо, ледяно спросил он. А Гао Лэле уже тянулся к скотчу, наручникам и чему-то еще, что холодно поблескивало в лунном свете и пахло солью, ржавчиной и кровью. В складе повисла зловещая тишина, нарушаемая лишь шорохом движений и приглушенным дыханием Вана. Хуа Юн медленно приблизился к нему с такой тишиной и точностью, что Ван содрогнулся еще до того, как что-либо произошло. Без единого слова он потянулся к кляпу и сорвал его одним движением. — Говори, — ледяно прорычал он. — Что угодно. Или я позабочусь о том, чтобы твое молчание стало последним, что услышит от тебя этот мир. Ван затрясся еще сильнее, почти отпрянув, но не мог — его связали слишком туго. — Я... — сначала его голос был тихим, хриплым. — Я поцеловал Чи. Тишина. Ван сглотнул, коротко взглянул на Чи Чена, который молчал, его лицо было нечитаемым, как маска. — Но он оттолкнул меня! — быстро, отчаянно добавил он. — Между нами ничего не было! Чи... он... он любит У Сувэя, но я... Его голос сорвался, и в глазах появился панический блеск. — Я завидовал. Завидовал тому, как он смотрит на Го. Как они смеются вместе, как знают каждый жест, каждое слово. Я всегда был рядом, всегда… невидимкой. Хуа Юн стоял неподвижно. Он наблюдал, как тот скребет свою совесть. — Я хотел разрушить это. Их отношения. Вот и всё, — дыхание Вана участилось, его руки дрожали в наручниках. — А потом я вернулся… не чтобы все исправить… а чтобы вернуть Чи. Его взгляд на мгновение задержался на Чи Чене. — Но он уже был с У. И... и я снова стал просто тенью. Так что… я хотел разрушить и это. После этих слов воцарилась мертвая тишина. Даже их дыхание, казалось, затихло. — Так ты превратил моего сына в оружие в своем жалком спектакле, — тихо произнес Хуа Юн, его тон не повысился ни на полтона, но воздух сгустился, словно вот-вот взорвется. Ван зажмурился, едва сдерживая рыдание. — Я не это имел в виду... не так. Все вышло из-под контроля... — Не так? — ледяно произнес Шень Вэнлан рядом. — Твоя ревность заставила Сувэя плакать кровавыми слезами. Он был готов убить себя, ты, презренная крыса. — Пожалуйста... умоляю, — прошептал Ван, опуская голову. — У меня никого не было... А они были друг у друга... — А теперь нет, — голос Гао Лэле прорезал воздух, как нож. — Потому что ты отнял это у них. Ван замолчал. В этой тишине не было ни высокомерия, ни гордости. Только страх. Хуа Юн посмотрел на своего сына. — Шен, — его голос прозвучал как команда. — Он довел твоего брата до края. Ты решай, переступим ли мы его. Хуа Шен, стоявший как тень рядом с отцом, медленно кивнул. В его взгляде не осталось и следа мальчишеской невинности. Лишь отголосок боли, что эхом разносилась по их дому всю ночь. Склад содрогнулся от глухого удара кулака по плоти. Первый удар, быстрый, четкий, с хирургической точностью, пришелся прямиком в челюсть Ван Шо, отбрасывая его голову в сторону, и кровь хлынула у него изо рта. Он аж подпрыгнул от неожиданности и боли, но прежде чем он мог прийти в себя, его мысли спутались. Второй удар почти сразу же обрушился на его грудину, вышибая воздух громким, глухим выдохом. Бесшумные, яростные рычащие звуки вырвались из горла Хуа Юна, вибрируя от сдерживаемой ярости. Третий и четвертый удары пришлись по ребрам, и Ван согнулся пополам, наручники удерживали его на месте, некуда было бежать, некуда спрятаться. Лишь его голова беспомощно болталась от каждого удара, волосы слиплись от пота и крови. — Ты посмел причинить вред моему сыну? — еще удар. — Кто ты вообще такой? Хуа Юн не останавливался. Каждый удар был жестким, методичным, выражая больше боли, чем ярости. Словно каждым кулаком он пытался стереть образ сопливого, плачущего Сувэя, умоляющего ничего больше не чувствовать. Ван Шо попытался бороться, но путы впивались в его кожу, сковывая движения. Кровь сочилась из носа, из уголка рта, и зуб выпал, с глухим стуком покатившись по бетону. — Довольно! — крикнул Шень Вэнлан откуда-то сзади, но никто не слушал. Даже Гао Лэле и Хуа Шен стояли неподвижно, не говоря ни слова, не двигаясь, не пытаясь остановить отца. Хуа Юн рычал, буквально, его аромат орхидеи стал почти удушающим, тяжелым, как туман, а глаза все еще горели розовым свечением, словно у существа, давно забывшего покой. Каждый удар говорил громче слов. Наконец, после серии жестоких ударов, Хуа Юн оттолкнул окровавленного Ван Шо, который рухнул на колени, его голова бессильно повисла, плечи дрожали, язык распух так, что нельзя было говорить. Юн стоял над ним, тяжело дыша. Его руки были в крови, чужой, не его. — Это только начало, — прошипел он холодно. — Потому что твои сломанные кости не исправят того, что ты сломал в Сувэе. Позади него Хуа Шен достал нож. При свете складских ламп лезвие блеснуло, как молния. Сердито он отступил от изуродованного тела Ван Шо и кивнул сыну. Хуа Шен, до этого стоявший как тень отца, медленно приблизился с ножом в руке. В его взгляде не было ни колебаний, лишь холодная решимость и отголосок гнева. — Твоя ложь... — прошептал парень, опускаясь на колени перед Ван Шо. — Они разрушили жизнь моего брата. И тогда в воздухе раздался настойчивый звонок его телефона. Хуа Юн нахмурился и достал телефон из внутреннего кармана пиджака, взглянув на экран. «Дорогой». Он ответил немедленно, поднеся трубку к уху. — М-м? — Найди человека по имени Ван Чжэнь, — голос Шена был ледяным, напряженным до изнеможения. — Он прикоснулся к нашему сыну. На секунду воцарилась тишина, затем: — Подчеркиваю, Юн. Он прикоснулся к нему, — Шен произнес это слово с такой яростью, что она прорвалась сквозь трубку, словно он выбросил его сквозь стиснутые зубы. Хуа Юн замер. Краска сбежала с его лица, но не от страха. Это была ярость. Глубокая, безмолвная, хуже любой вспышки гнева. Он понял мгновенно, не нуждаясь в дальнейших объяснениях. Его рука сжала телефон так, что костяшки пальцев побелели. Глаза Юна снова вспыхнули интенсивным розовым светом, на этот раз почти фосфоресцирующим. Его аромат орхидеи резко изменился, став знойным, резким, почти ядовитым. От него Шень пошатнулся и вынужден был опереться о стену. — Я понял, — отрезал он холодно. — Я разберусь. Он положил трубку и бросил взгляд через плечо на Шень Вэнлана, который немедленно двинулся к нему. — Ван Чжэнь, — отчеканил Хуа. — Мне нужен адрес. Немедленно. — Он у нас уже есть, — тихо ответил Шень. — Мы вычислили его имя после предыдущих подозрений. Теперь мы знаем точно. — Тогда охота продолжается, — Хуа повернул голову к выходу. — Эта крыса не уйдет. Позади него раздался первый тихий стон боли — Хуа Шен начал свою работу. Ван Шо перестал кричать. Он знал, что никто не остановится. Никто не будет возражать. Не после того, что он сделал. Но теперь был кто-то похуже Ван Шо. Кто-то, кто действительно причинил вред их ребенку. И у Хуа Юна было лишь одно желание: увидеть, как Ван Чжэнь умоляет о смерти. Он отвернулся от изуродованного тела Ван Шо, все еще тяжело дыша сквозь стиснутые зубы. Ярость не утихла; теперь она смещалась. — Освободи его, — холодно бросил он через плечо. Гао Лэле, до этого стоявший в стороне, немедленно двинулся. Без единого слова он дотянулся до пут Чи Чена, растянутых жестокостью последних часов. Ловко перерезав веревки, он освободил его, и когда последний кусок ткани упал на пол, Чи Чен медленно поднялся на ноги. Он был разбит, покрыт потом, но его осанка не была сломлена. Он посмотрел на Хуа Юна. Их взгляды столкнулись в тяжёлом молчании; не было ни милосердия. Не было и сомнений. Чи не спрашивал. Он просто кивнул и сделал шаг ближе. Хуа мельком взглянул на него, оценивая одним острым взглядом, затем развернулся и направился к выходу. — Разберитесь с ним до конца, — он бросил еще одну фразу остальным, не оглядываясь. — Без следа. Хуа Шен даже не взглянул на отца, занятый продолжением методичного избиения. Шень Вэнлан кивнул в полном понимании. — Ван Чжэнь — твой, — тихо, но уверенно сказал он ему вслед. Хуа Юн не ответил. Его аромат снова изменился, теперь удушающий и ледяно-точный. Предвестник безжалостной гибели для любого, кто посмеет тронуть его ребенка. Чи Чен шел на шаг позади него, безмолвный. Он знал, что не нужно спрашивать разрешения, отправляясь на охоту. Он знал, что один неверный шаг сейчас — и он получит пулю из пистолета в середину лба. Молодому альфе приходилось ступать осторожно.