Тропа вслепую

Осенний холод пробирал до костей, а ночь без сна делала его еще острее. Натаниэль не помнил, о чем они говорили с девушкой по имени Арья и на какой ноте разошлись. Помнил только, что решил идти домой пешком. Темные, мокрые после дождя улочки Балтимора были в эту предрассветную пору великолепны в своем унылом величии. Он, можно сказать, скучал по этой эстетике – по треснувшему асфальту, отражению редких фонарей в лужах, по гулкой тишине промышленных кварталов. В четыре утра город действительно спал, вымер, оставив его наедине с собой. Солнце еще не показалось, но небо на востоке уже посветлело, окрасившись в грязно-сиреневые тона. Теперь отчетливо видно, насколько сильный туман поднялся – видимость не больше четырехсот метров. Та же мутная пелена затянула и сознание Натаниэля. С каждой минутой, с каждым шагом к дому в голове прояснялось одно: завтра отъезд. Натан, конечно, зол. Точнее, взбешен. Натаниэль ушел ночью, не предупредил, не ответил на сообщения. Но с другой стороны, Натаниэль не хочет больше подчиняться тому, кто испортил ему жизнь, а сейчас хочет встать на место родителя. Вот уже знакомая ограда. Дом. Если это проклятое место можно так назвать. Тишина в холле была звенящей, но как странно, естественной. Он еще не успел снять первый кроссовок, как из гостиной, словно из самой тени, возник Натан. Он не вышел, он материализовался, будто ждал здесь все эти часы, не двигаясь с места. – Я жду объяснений. Где ты был? – голос отца был низким, ровным, но в этой ровности таилась стальная пружина, готовая выстрелить. – Почему не отвечал? Охватил ли Натаниэля страх? Конечно. Это был Натан. Единственный человек на свете, которого он боялся по-настоящему. Но сейчас тело отзывалось на эту угрозу странной, ватной отрешенностью. Возможно, сказывалась усталость, возможно, остаточное ощущение свободы после ночи. Он не отступил, а, наоборот, сделал шаг вперед, снимая обувь. — В клубе, – коротко бросил он, не глядя на отца. — Тебе вообще не смущает, что ты заставил меня волноваться? – в голосе Натана впервые проскользнул открытый гнев, прорвавшись сквозь ледяную оболочку контроля. — Нет, – Натаниэль повесил куртку, движения его были нарочито медленными, почти вызывающими. – Ты скорее волновался не за меня, а за то, что я мог сбежать. И тогда тебе бы не поздоровались от Кенго. Он рискнул. Произнес вслух ту самую мысль, что грызла его все эти дни. Между ними повисла тяжелая, густая тишина. — Возможно, – наконец произнес Натан, и в его тоне было что-то новое, оскорбительно-оценивающее. – Мы с тобой еще не настолько близки, чтобы я за тебя трясся. Да и по тебе видно – постоять за себя сможешь. «Не настолько близки». Фраза ударила неожиданно больно, обнажив всю абсурдность их положения. Отец и сын. Нет, этот статус – просто фальшивка. — Тогда отлично, – сквозь зубы выдавил Натаниэль и повернулся, чтобы уйти. Разговор был окончен. Как думал Натаниэль. — Нет. Мы не договорили. – Голос Натана остановил его как стена. – Ты зачем купил телефон? Для связи. Так старайся быть на этой связи и отвечать мне, – грозно сказал отец. — Разберусь, – произнес он почти небрежно. — Ах, разберешься? – Голос Натана прозвучал прямо у него за спиной, тихо и страшно. Натаниэль даже не услышал шагов. – Разберись в своей голове сначала. Пойми, что ты здесь еще никто. Никто, чтобы так со мной разговаривать. Натаниэль сжал кулаки. Он не обернулся. Просто продолжил движение к лестнице. Это была ошибка. Железная хватка вцепилась в его запястье, резко развернула лицом к себе. — Да как ты смеешь... – прошипел отец сквозь стиснутые зубы. И тут же громкий удар. Пощечина. Секунда. Он ничего не чувствовал, кроме оглушительного звона в ушах. Вторая. По лицу разлилось жжение, будто кожу ошпарили кипятком. Третья. Он увидел собственное отражение в темном зеркале прихожей – широко раскрытые глаза, искаженное гримасой шока лицо, яркий след пальцев на коже. Парень будто вспомнил, что жив. Медленно, с трудом перевел взгляд на отца. Тот стоял все там же, не двигаясь. Его лицо не выражало ни ярости, ни раскаяния. Только холодное, безразличное превосходство. Тот же мясник. Тот же монстр из детских кошмаров. Розовые очки, в которых Натаниэль тщетно пытался разглядеть в нем хоть крупицу отца за последние недели, разлетелись вдребезги с этим одним ударом. От них не осталось ничего, кроме осколков, вонзающихся в сердце. Больше не было страха. Была только пустота. Ледяная, бездонная пустота. Не проронив ни звука, Натаниэль выпрямился во весь рост. По его щеке уже расползалось багровое пятно, но он будто не замечал этого. Он молча, не оглядываясь на отца, прошел мимо и начал подниматься по лестнице. Каждая ступенька отдавалась в висках глухим, мерным стуком, отсчитывая шаги на разных языках. Бежать? Сейчас это не имело смысла. Завтра отъезд. В Японию. Это была уже не миссия и не шанс проявить себя. Это была ловушка, стены которой только что показали свою истинную, железную сущность. Он зашёл в свою комнату, щёлкнул замком – чисто автоматически, без веры, что эта защелка кого-то остановит. Сумка с вещами для Японии все так же стояла у кровати, черный, безликий прямоугольник на полу, немой свидетель его иллюзий. Он пнул ее ногой не сильно, но чемодан все равно опрокинулся на бок с глухим стуком. Натаниэль подошел к окну, резко раздвинул шторы. Туман за стеклом начинал редеть, пропуская первые робкие лучи солнца. Город просыпался к новой, чужой для него жизни. Где-то там, за этой пеленой, осталась его вчерашняя ночь – призрачная свобода, чужая девушка, чье лицо и имя уже расплывались в памяти. А здесь, в этой комнате, было его настоящее. И будущее, которое снова, как семь лет назад, сводилось к одному проклятому вопросу: бежать или остаться? Он прикоснулся кончиками пальцев к распухшей, пылающей щеке. Боль была четкой, ясной, самой честной вещью за весь этот день. Она расставила все по своим местам с жестокой прямотой. Натан не изменился. Дом не изменился. Изменился он сам. Он стал сильнее. И теперь у него, пусть и призрачный, но был выбор. Юноша достал из кармана телефон. Одно новое сообщение, отправленное час назад. От Лолы.

«Готовься,младший. Не подведи отца».

Парень хмуро уставился на экран, будто слова были выжжены не светом пикселей, а ядовитыми иголками. «Не подведи отца». Не подвести того, кто только что дал ему пощечину. Абсурд сгущался до состояния липкой смолы, затрудняющей дыхание. Будто он сам не понимал, насколько опасна и важна эта поездка. Но он понимал. Слишком хорошо. Это был не просто «квест». Это экзамен на право дышать в их мире. Если он выживет и справится, то станет правой рукой Ичиро. У него появится хоть призрачная тень власти, клочок собственной территории в игре, где до сих пор он был лишь немой пешкой в руках отца. Мысль об этой возможности горела внутри, как раскаленный уголек, на время приглушая даже жгучую боль на щеке. — Надо развеяться, – тихо, но с металлом в голосе проговорил он сам себе, вставая. Он начал мерить комнату шагами, от окна к двери и обратно, пытаясь вытоптать, выбить из головы клубящуюся тревогу, застывший гнев и осадок унижения. Взгляд блуждал по комнате, вдруг на столе он замечает большой конверт А4. Бумажный коричневатый пакет, аккуратно запечатанный сверху. На нем черными чернилами, выведенными каллиграфическим, безличным почерком, значилось: «Документы для Н. А. Веснински». Сердце Натаниэля резко качнулось, замерло на долю секунды в пустоте, а затем забилось с удвоенной, лихорадочной частотой. — Ого, – вырвалось у него беззвучным шепотом. Отец положил ему на стол документы. Аккуратно, словно разминируя бомбу, он надорвал верхнюю часть конверта и вытащил стопку плотной бумаги. Первые листы были скреплены степлером. Сверху – фотографии и сводки-досье. Люди, связанные с японским заданием. Холодные, опытные, чужие лица. Под каждой фотографией – лаконичная справка: навыки, предпочтительное оружие, психологический портрет. «Склонен к импульсивным действиям». «Надежен в засаде». «Хладнокровен, предпочитает работу на расстоянии». По телу Натаниэля пробежала волна мурашек, но на сей раз это была не дрожь страха, а электрический разряд трезвого, отрезвляющего осознания. Ему предстоит вести группу. Неопытному, чужому для них человеку – вести группу на зачистку. Да, он сын Мясника. Но он не работал как он. Натан – тактик, дирижер насилия. Сам же Натаниэль всегда был одиночкой, хищником-одиночкой. Он сел за стол, разложил бумаги так, чтобы все было видно. Следующий лист, схема здания. Трехэтажное здание в пригороде Йокогамы. Он впился в схему глазами. Черный и передний входы под постоянным наблюдением, смена каждые пять часов. Обход периметра – раз в два часа, пунктуально, как часы. «Тяжелая локация», – констатировал внутренний голос. Окна казались слишком низкими, уязвимыми. Присмотревшись, он заметил, что одно из задних окон на первом этаже выходило прямо в слепую зону под лестничным маршем, если сразу свернуть направо. Укрытие. Идеальное. — Если разбить окно... – пробормотал он, водя пальцем по контуру окна. Но мысль тут же наткнулась на препятствие. – Шум. Он продолжил изучать документы. И вот, интересный факт, выделенный аккуратным желтым маркером. «Во время каждого обхода охраны (02:00, 04:00, 06:00…) на первом этаже в целях циркуляции воздуха открываются все окна в восточном крыле на 15 минут». Пятнадцать минут. Окна настежь. Один человек, легкий и бесшумный, как призрак, мог бы проскользнуть внутрь, затаиться в темноте, а после ухода патруля открыть отмычкой черный ход для остальных. — Нет, – вслух, с раздражением, отверг он эту идею, откидываясь на спинку стула. – Глупо. Слишком много «если». Если охрана не заглянет в эту конкретную комнату. Если внутри нет сторожа. Если тот самый один человек не окажется в зоне видимости камер, которые, возможно, не указаны на схеме. И группа из десяти головорезов – не спецназ. Шанс на прокол есть, большой шанс. Люди японской мафии – профи, но Натаниэль не знает, какие они в деле. Значит, грубая сила. Прямое проникновение через черный ход. Но там, судя по примечаниям к схеме, вход чаще всего заперт на массивный внутренний засов. Нужны либо взрывчатка (немыслимый шум, привлечение внимания всего района), либо диверсант внутри, чтобы этот засов отодвинуть. Замкнутый круг, тупик тактической мысли. — Бляяяять, как сложно! – от отчаяния и бессилия он ударил кулаком по столу. Звонко стукнула кружка, задребезжали карандаши в стакане. Умные мысли не шли, упираясь в стену усталости и боли. Его мозг, перегруженный адреналином, унижением и неподъемной ответственностью, выдавал лишь обрывки. Ему отчаянно нужно было выспаться. Хотя бы на пару часов, чтобы перезагрузиться. За веками стояли навязчивые образы: лицо отца в момент удара, искаженное холодной яростью; контуры особняка на бумаге, похожие на лабиринт; десять пар чужих глаз с фотографий, смотрящих на него с немым вопросом. Мозг уже сам играет с ним как с котом. Подставляя его. Он взял последний лист. Инструкция по прибытию и график. Натан и Натаниэль прилетают в Японию. Им дается три дня на самостоятельную, скрытную разведку местности. Потом – один день на разработку окончательного, утвержденного плана. Затем три дня на сбор группы, детальный инструктаж и последние приготовления. И на седьмой день, финал. Зачистка. Цель: Курокава Рюносукэ. Главарь небольшой, но наглой и быстрорастущей мафиозной группировки «Игурами-гуми». Основной доход они получают от нелегальных азартных игр, казино, постепенного выдавливания мелкого бизнеса с их территорий. Их активность стала серьезно мозолить глаза самому Кенго. А теперь этот выскочка еще и позволил себе заглядываться на несколько улиц в районе, который считался территорией семьи Морияма. Натаниэль закрыл глаза, с силой прижал ладони к векам, пытаясь выдавить из себя усталость. Перед внутренним взором танцевали цифры и лица. Семь дней. Десять своих, чьи слабости ему теперь известны. Неизвестное количество чужих, готовых убивать за своего босса. Один целевой объект, который нужно не просто ликвидировать, а стереть вместе со всей его свитой. То есть, не оставить ни одного свидетеля, способного рассказать. Работа должна быть чистой, быстрой и беспощадной. В голове, сквозь сгущающийся туман умственного истощения, начали проступать первые, сырые, но четкие контуры тактики. Единственно возможной в этих условиях. Разделить группу надвое. Первая, меньшая часть – самые тихие, техничные и дисциплинированные из десяти. Они проникают внутрь через то самое окно во время «проветривания». Их задача – затаиться в условленном месте, идеально под лестницей, и ждать. Вторая, основная группа, в строго назначенный час начинает шумный, агрессивный отвлекающий маневр у главного входа, прорыв внутрь, перестрелки, что угодно, чтобы создать максимальный переполох. Когда основная масса охраны бросится туда, на шум, внутренняя группа действует молниеносно: нейтрализует оставшихся внутри. После все заходят внутрь и ведут полную очистку. И как чаще всего делают, сжигают здание. План прямолинейный, но эффективный. Натаниэль вздохнул, глубоко и тяжело, открыл глаза и уставился на разложенные на столе бумаги, на эти десять судеб, которые теперь лежали в его руках. Он медленно собрал документы в аккуратную стопку и сунул их обратно в пакет. Не сейчас. Сейчас его первостепенная задача – дожить до утра. Пережить перелет. Решение лечь спать было принято телом раньше, чем измученным сознанием. Оно просто подняло парня с места и завалило на кровать лицом в подушку, которая все еще хранила запах старого порошка и пыли. Мысли не отключались сразу, а медленно тонули в густой, тягучей темноте, как в черной, бездонной смоле. Натаниэль несколько минут лежал недвижимо, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца, постепенно замедляющемуся, и к далекому, приглушенному шуму ночного города за двойными стеклами. Потом грань между реальностью и забытьем стерлась, и он провалился в сон, тяжелый, без сновидений, похожий на временную смерть. Он не почувствовал, как пролетело пять часов. Просто в какой-то момент внутренний будильник, заведенный на адреналине и хронической тревоге, беззвучно щелкнул в глубине подсознания. Он открыл глаза. В комнате был серый, бесцветный свет раннего утра. До отъезда в аэропорт оставалось восемь часов. Время было. И силы, странным образом, тоже вернулись – не теплые и живые, а острые, холодные, отточенные, как лезвие, готовые к действию. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как по телу растекается знакомое, почти медитативное спокойствие, то самое, что накрывало его перед самыми опасными вылазками в годы скитаний. Первым делом – папка. Он поднялся, нашел коричневый конверт на столе и, не глядя, сунул его глубоко в отремонтированный чемодан, в застегнутый на молнию внутренний карман, за пачку рубашек. Пусть лежит там, как закопанное тайное оружие. Потом – душ. Он стоял под почти кипятком, пытаясь сжечь на коже остатки тяжелого сна, липкое послевкусие вчерашнего события и то жгучее, невидимое клеймо, которое оставила на его лице и в душе отцовская пощечина. Вода стекала с него ручьями, но чувство глухого внутреннего холода не смывалось. Страх не ушел. Он лишь видоизменился, поселившись в нем перманентным фоном. Он шипел в такт закипающему в кухне чайнику, мерцал в незавершенной строке лекции на экране ноутбука, отдавался глухим эхом в стакане, который он поставил на стол чуть резче, чем нужно. Это была уже не паника, а что-то иное. Глубоко въевшееся, хроническое состояние. Как старая, засохшая кровь на руках – прилипшая намертво, которую не смоешь, не оторвав вместе с куском кожи. Тут Натаниэлю вспомнилась машина, и мертвое тело внутри. Его передёрнуло, Чувство отвратительное заиграло в голове. Ему отчаянно нужно было на улицу. Вырваться из этих стен, из воздуха, густого от прошлого и невысказанных угроз. Но мысль о том, чтобы пройти по коридору мимо закрытого кабинета отца, спуститься по лестнице, где в мраморных плитах, казалось, навсегда впечаталось эхо вчерашней сцены, вызывала почти физическое отторжение. Он не хотел видеть Натана. Не хотел давать ему ни малейшего шанса на новый взгляд, на еще одно слово, которое могло добить или, что хуже, снова обмануть. Вместо этого он распахнул дверь на балкон. Он был открытым, только крыша закрывала балкон от дождя. Осенний воздух ударил в лицо, свежий, резкий, несущий запах мокрого асфальта, далекого заводского дыма и первой утренней прохлады. Здесь было безопасно. Высоко. Относительно свободно. Мысли Натаниэля кружились вокруг грядущих семи дней. Семи дней, которые, он чувствовал, будут тяжелее, чем все шесть лет его скитаний. Там будет не просто опасность от пули или ножа. Там будет груз ответственности за десять чужих жизней. Там будет необходимость отстоять свою – не только перед врагами из «Игурами-гуми», но и перед человеком, чья долгая, давящая тень накрывала его с самого детства и, похоже, не собиралась отпускать. Он не заметил, как прошло время. Восемь часов растворились. Натаниэль просто стоял, опершись о холодные перила, и думал, пока за его спиной не раздался легкий, но отчетливый скрип половицы. — Готов? Натан стоял в дверном проеме, уже полностью собранный для поездки, в простом, но безупречно сидящем темном пальто, под которым – строгий костюм. Он вошел бесшумно, по-кошачьи, и его спокойное, абсолютно контролируемое присутствие мгновенно заполнило собой все пространство комнаты, вытеснив иллюзию уединения. Натаниэль не вздрогнул. Он медленно, будто преодолевая сопротивление, обернулся и встретился с отцом взглядом. — Да, – четко, без единой лишней интонации, произнес он. Никаких эмоций. Никаких пояснений. Зашел с балкона в комнату и плотно, с глухим щелчком, закрыл за собой стеклянную дверь. Потом ровными шагами подошел к кровати, взял в руку ручку черного чемодана. Пластик был холодным и надежным в его ладони. Он прошел мимо отца, не коснувшись его даже краем одежды, и вышел из комнаты, не оглядываясь. Все его движения были выверенными, отточенными, механическими – точь-в-точь как у солдата, совершающего последние приготовления перед вылетом на задание, исход которого неизвестен. Далее все покатилось по накатанным, предсказуемым рельсам, обретая сюрреалистичные черты рутины. Машина. Та же, с неизменным Реном за рулем (интересно, что сказал ему отец, когда Натаниэль был в клубе?). Та же гробовая тишина на заднем сиденье, только теперь Натан занимал место рядом, его профиль был резок и непроницаем, как высеченный из темного камня. Городские пейзажи проплывали за тонированным стеклом. Натаниэль смотрел в окно, но не видел ничего, кроме собственного бледного отражения, наложенного на мелькающие фасады. Дорога. Плавное, почти бесшумное скольжение по мокрому шоссе, мерный гул двигателя – единственный звук, нарушающий тишину. Ни слова. Ни жеста. Только тяжесть невысказанного, висящая в салоне плотнее самого густого тумана, давившая на виски. Аэропорт. Внезапный вихрь суеты, слепящие огни, какофония голосов на разных языках, густой запах кофе, дезинфекции и тревоги. Проверка личности. Натан, не меняя выражения лица, протянул офицеру у стойки два, темно-синих паспорта. Натаниэль мельком увидел свой – совершенно новый, свежий, с глянцевой фотографией, на которой он смотрел в камеру все тем же пустым, отстраненным взглядом, каким смотрел сейчас. Отец оформил на него документы. Сделал это не задумываясь. Сын получил свой новый юридический статус так же, как получал приказы или удары, – молча. Это был еще один беззвучный, но предельно ясный урок о природе их отношений, о распределении ролей. Он был вещью, которой обеспечивали необходимые атрибуты для функционирования в нужном месте, а потом заставляли заткнуться. Ожидание рейса прошло в гнетущем, полном взаимного игнорирования молчании. Они нашли два свободных кресла в почти пустом углу зала, купили в автомате по бумажному стаканчику безвкусного кофе...