Без спешки

      О флоре и фауне Новой Шотландии Таня не имела почти никакого представления, но, пока добиралась до острова, почему-то думала, что насекомых здесь будет мало — глупо, конечно: дом посреди леса и в относительной близости к заливу просто не может не привлекать различных кровососущих. И это в определенной степени стало разочарованием, местные комары умудрялись просачиваться в любые щели, несмотря на сетки; с одним из них Таня провела увлекательную половину ночи не далее, как несколько часов назад — жирный, насосавшийся крови комар, не дававший ей поспать и умудрившийся несколько раз укусить, в итоге оказался недостаточно быстрым, чтобы вовремя избежать прилетевшего по нему пушистого тапка, от чего Таня испытала, конечно, некоторое удовлетворение, но не от всей души, потому что убийство наглой летающей твари нисколько не избавляет от зуда в местах укусов — один прямо под лопаткой. Ночью Тане не захотелось идти копаться в здоровенном коробе с лекарствами в поисках охлаждающего геля, она рассчитывала сделать это утром, до завтрака, но обманула сама себя, безбожно заспавшись — уже первый час дня, и каждый укус Таня очень хорошо ощущает на коже, но ничего с этим не делает, потому что, во-первых, ест вкуснейшие свежие вафли с щедрым количеством яблочного джема, а во-вторых, старательно делает вид, словно ей совсем не интересно наблюдать за Пашей, у которого вся шея справа от уха и до самой ключицы покрыта налившимися уже заметными засосами и укусами, причиной которых является не терроризировавший Таню комар, но некий его родственник в человеческом обличии, который сейчас упахивается в переоборудованном под спортзал подвале. Паша обычно тоже — за компанию, но не сегодня: он встал гораздо позже обычного, такой разморенный и все еще немного сонный, и сейчас слабо ерзает на стуле, явно продолжая ощущать, как хорошо провел ночь, и едва возит ложкой в тарелке с Витэбиксом, залитым молоком: Паша единственный из них троих, кто во взрослом возрасте нормально воспринимает сей продукт в чистом виде; Таня с Фомой подобным похвастаться не могут. Чем еще Таня не могла похвастаться, пока они с Пашей были вместе в Петербурге, так это возможностью столь живописно разукрашивать супруга следами-метками от губ и зубов, потому что не пристало им, сотрудникам органов, светить на службе последствиями своей половой жизни, поэтому любые засосы всегда стратегически располагались в тех местах, которые можно было надежно скрыть одеждой. Таня не знает, сколько раз Паше уже с Фомой точно так же приходилось сдерживаться еще в Петербурге; в любом случае до острова у них, вероятнее, случались ночи, когда они были близки, но могли только мечтать о том, чтобы оставлять друг другу яркие метки. Однако теперь, дорвавшись, они ни в чем себя не ограничивают, и Таня мысленно сама с собой играет в ежедневную игру: на каком месте увидит очередной свежий след у Паши — чаще всего у него, но иногда Фома оказывается расписан заметными укусами, которые то и дело неосознанно потирает, и выражение лица у него при этом отвлеченно-мягкое. Таня старается не пялиться совсем уж откровенно, что не всегда получается: это Пашу-то она знает, как облупленного, но количество её взаимодействий с Фомой в Петербурге можно было пересчитать по пальцам, однако здесь, на острове, Таня имеет восхитительную возможность наблюдать за тем, как Фома раскрывается с неизведанной ранее стороны: вместо вечно сосредоточенного серьезного мужика, с несколько напряженным выражением лица, порой выглядевшего сильно старше своих лет, теперь он моментами кажется совсем юным, не обремененным отпечатком нелегкой жизни криминального авторитета. Тане временами думается, что она видит того Фому, которому Паша и отдал своё сердце много лет назад, и каждый такой момент становится открытием для нее самой. Сегодня — один из таких дней: Таня как раз допивает чай, когда в дверях справа от нее появляется Фома: уже успевший принять душ и переодеться — даже в простой одежде он выглядит так, словно сошел прямиком с обложки модного журнала, и даже простая тонкая кофта с длинным рукавом и мягкие штаны никак не сглаживают это впечатление. Босой, всё ещё насыщенно-румяный, влажные волосы у него аккуратно зачесаны назад и вбок: Фома не так давно предпринял было попытку постричься очень коротко, для собственного удобства, но Паша оказался против — в тот день, он, кажется, немного увлекся в аргументировании своей позиции, и наушники с шумоподавлением Тане очень сильно пригодились: хотя она и знать не знала, что Фому можно довести едва ли не до поскуливаний вперемешку с громкими стонами, но от идеи со стрижкой он отказался, и Таня иногда видит, с каким наслаждением Паша ерошит ему волосы: снова что-то из прошлой жизни, когда большую часть времени у Фомы была сложная укладка, требовавшая времени, терпения и отсутствия лезущих в нее рук после, чтобы Фома в течение всего дня выглядел, как и полагается влиятельному человеку, а не Стёпкой-растрёпкой, поэтому и такие желания Паше приходилось оставлять при себе. Отдельно он любит такого Фому, едва закончившего тренировку: Таня столько раз замечала, как у Паши загораются глаза и он старается под любым предлогом утащить Фому за собой в спальню, но прямо сейчас Паша дремлет над тарелкой, едва ли осознавая окружающий мир, — зато Таня во все глаза смотрит, как замерший на пороге Фома наблюдает за Пашей, явно не в силах оторваться, и Таню на миг перехлестывает чужими эмоциями: теплым обожанием, насыщенным «моё» и чем-то настолько остро-ласковым, что у Тани перехватывает дыхание от невероятной силы этой любви и понимания, что Фома не стесняется это выражать в присутствии третьего человека — и больше не боится, что важнее. Когда Таня только приехала на остров, в дом, то почти сразу поняла, что Паша наконец-то в полной мере обрел свое настоящее счастье, но упорно продолжал разыгрывать бесталанный спектакль: больше для себя, чем для Тани; старательно делал вид, словно все осталось по-прежнему, только бы не потерять ни одного из единственных своих близких людей, тем самым безжалостно раня их обоих. Были моменты, когда Тане казалось, что всё это — какая-то жестокая шутка несправедливой к ней судьбы: снова и снова лишаться любимого человека, разве что Паша обманул смерть, но в новой жизни совершенно потерялся, отчего и Фома уходил все дальше от единственного своего источника света. Таня не сомневалась, что до ее приезда у них двоих были совсем иные отношения, чему только способствовал уединенный дом, но Паша испугался: в Петербурге они с Фомой тщательно скрывали свою тесную связь, которая бог знает когда стала включать в себя разделенную на двоих постель, чтобы не самые внимательные посторонние не видели ничего, кроме давней дружбы, но на острове Паша, как минимум, не мог прикрываться службой, маскируя ею свое отсутствие в супружеской постели. В Петербурге было легче; Паша все равно сутками пропадал на работе, и Таня зачастую понятия не имела, где носит ее благоверного — иногда его не иначе как ветром сдувало на север, в дом Фомы. По прошествии времени Таня четко может вспомнить все те дни, когда Паша возвращался к ней, в их квартиру, без загнанно-уставшего выражения на осунувшемся от тяжелой службы лице, спокойный и душой, и телом — но не желающий ни о чем разговаривать и останавливающий любые Танины попытки перевести их обоих в горизонтальную плоскость. Сейчас Таня думает — глупо, но тогда она почему-то не сразу разобралась, в чём дело; у нее словно в голове не укладывалось, что Паша спит с кем-то на стороне: будто Фома когда-то вообще был той самой другой стороной, а не неотъемлемой частью Паши, без которой он не мыслит своего существования. Поэтому, наверное, Таня и не ревнует сейчас — это было бы низко, разве что завидует немного: её никто и никогда так не любил, в том числе первый жених, не имевший в загашнике другого мужчину, целиком и полностью преданный одной только Тане: теперь она это ценит гораздо сильнее. Первые недели после её приезда были трудными; Таня ощущала себя самой стабильной вершиной их бермудского треугольника, в котором захлебывался Фома — и метался Паша, но все равно она не была готова отпустить: только не после того, как месяц оплакивала считавшегося погибшим мужа, и сама мысль, чтобы теперь добровольно позволить ему полноценно быть с Фомой, казалась невыносимой; Таня старалась убедить себя, что Паша сможет найти баланс — даже если это означало бы необходимость делить мужа с Фомой, который для Тани был вообще никем, чужим человеком — так она уговаривала собственную совесть, в чём до сих пор себя винит: Фома спас Пашу, развернув сложнейшую комбинацию с найденным в кратчайшие сроки двойником; помог выбраться Тане, спас ее от долгого тюремного заключения, обеспечив ей пути отхода, документы и безопасные места на всем пути следования через несколько стран, — что, безусловно, не обязывало ее испытывать что-то, кроме благодарности, а уж тем более — желания вот так легко освободить мучающегося Фому и страдающего ради нее Пашу, ради мнимой Таниной надежды, что всё образумится. Фома едва ли надеялся на что-то: с момента приезда Тани и до ее разговора с Пашей Фома работал так много, что, кажется, едва покидал свой кабинет: Таня сталкивалась с ним хорошо если раз в день — или в ночь, совершенно измученным, бледным и практически больным от переутомления; они почти не разговаривали, но даже в коротких словах Фомы не было холодности, одна только усталость — и боль, от того, что его любимый человек пытается буквально пополам разорваться с невнятной целью и сомнительным результатом. И в каждом Пашином взгляде на Фому Таня видела правду — пусть и горькую. Она отлично понимала, что Паше не хватит духу самому открыть рот и начать этот разговор, а Фома не полезет — потому что никогда не станет вмешиваться в отношения Паши с женой, он будто старался окончательно утопиться в работе, забивался в свой кабинет, как в нору, — словно его изоляция что-то решала, будто она помогала Паше разобраться в себе. У него и в лучшие дни едва ли получалось, но на острове до них еще нужно было дожить — они втроем существовали в странном режиме; прошлое и настоящее тяжелым грузом давило на плечи, будущее казалось туманным, и Таня с трудом представляла, куда их вынесет течением. Были, однако, мгновения, когда она с Пашей вместе обедала, или они выбирались погулять, или смотрели вдвоем что-то на большом телевизоре в гостиной, или Паша вдруг так просто садился рядом с ней и замирал, длинно выдыхая, и Тане на миг казалось, словно ничего не изменилось, но потом она сама говорила что-то ненавязчиво-ласковое или тянулась к Паше бережной рукой, и всё возвращалось на круги своя: к Пашиному лицу возвращалось прежнее выражение скрываемой печали, любые Танины попытки инициировать близость пресекались — пусть мягко, но всё же. Паша не занимался сексом с ней, но периодически уходил ночевать к Фоме, а потом на цыпочках возвращался перед самым рассветом, думая, что Таня крепко спит — теперь она думает, что поговорить им надо было в одно такое раннее утро, но Таня никогда не была святой: ей казалось, что лучше уж Паша будет рядом — хоть так; и он ложился подле, обнимал Таню одной рукой, и она ощущала от Паши этот запах — не парфюма или чего-то подобного, химически-искусственного, именно тонкая смесь ароматов чужой кожи с ноткой мускуса, сразу позволявшими Тане понять, что у ее мужа только что занимался любовью – именно ей – с другим, с Фомой, который после подобных ночей вообще не показывался на глаза ни Паше, ни Тане, но мыслями она неминуемо возвращалась к хозяину дома, чей пронзительный взгляд чувствовала на себе, даже если Фомы не было рядом — в большинстве случаев. Он кое-как выживал в заданных Пашей условиях: тех, в которых не мог даже больше открыто прикоснуться к нему — Таня увидела это только один раз, первым же вечером в день своего приезда: они ужинали все вместе, Фома едва заметно тронул Пашину ладонь явно привычным для них обоих бережным жестом, но Паша отодвинул руку, разрывая прикосновение, и слабо покачал головой. На лице у Фомы в этот миг не было ни кровинки, он замер, глядя на Пашу — который намеренно завел какой-то отвлеченный разговор с Таней, а она едва смогла его поддержать, наблюдая, как Фома неловко встал из-за стола, будто ничего не видя перед собой, вполголоса извинился, убрал свою почти полную тарелку и ушел наверх. После этого Таня с Пашей ели только вдвоем, пусть Паша, отчетливо винивший себя, по-своему предпринимал попытки вытащить Фому из кабинета, превращавшегося в гробницу; но тот отказывался, загруженный своими делами, коих взвалил на себя достаточно; смешивал русскую и английскую (или французскую) речь: Таня это слышала, потому что пару раз ходила вместе с Пашей, стояла за дверью, когда Фома чуть подсевшим от усталости голосом мягко говорил, что занят: Пашино имя всегда звучало на их родном языке, а оставшуюся часть фразы Фома зачастую произносил на смеси иностранных, потом исправлялся и добавлял, что не голоден. При этом готовили они по очереди: Фома ни разу не пропустил свою, но умудрялся так виртуозно выбирать время, что Тане порой казалось, будто за плитой стоял призрак: пару часов назад в невероятно навороченной мультиварке или блестящей сковороде еще не было ничего, а тут вдруг появилось готовое блюдо — и словно сам по себе случился идеальный порядок на кухне. Если кулинарил Паша, то всегда старался отнести Фоме тарелку со свежеприготовленной едой — иногда упирался в закрытую дверь, если у Фомы был какой-то важный звонок, но периодически возвращался с посветлевшим лицом, пусть и бормотал под нос, что Фома так себя загонит — будто сам Паша не являлся причиной его вынужденного отшельничества. Таня при этом понимала, что они оба перегнули: Паша в своем стремлении сохранить всё так, как было, словно ничего не изменилось; и Фома, не только принявший такие страшные для себя правила игры, но и возведший их в абсолют — в несколько извращенной форме. Таня с Пашей просыпались утром — Фома уже работал, они шли ложиться спать — он всё ещё трудился и даже в небольшой спортивный зал в подвале спускался по ночам. Паша мог уйти к нему, если считал, что Таня уже седьмой сон видит: она в самый первый такой раз испугалась отсутствия Паши в постели и пошла его искать, чтобы застать его с Фомой на матах возле небольшого ринга — разгоряченных, потных, жадно целующихся, шарящих руками под тренировочными майками друг у друга и не замечающих никого и ничего. Таню это задело: не физическое подтверждение чужой близости, но Пашин пыл, живые эмоции — с Таней он казался отстраненным, как бы ни пытался показать обратное, а здесь такой фейерверк чувств, и всё это только для Фомы, который ласкал Пашу сам и с удовольствием подставлялся под его руки, без загнанного выражения на своем несколько истаявшем лице. Раньше, в Петербурге, Тане, конечно, не приходилось задумываться о состоянии Фомы, но на острове по-другому не получалось: в первую же неделю Паша взял с собой Таню съездить до причала, где забрал доставленные с материка тщательно запакованные пакеты с лекарствами; Таня заглянула в приколотый к одному из них список привезенных препаратов: сильные обезболивающие в таблетках и уколах; миорелаксанты и противовоспалительные; отдельно лекарства против мигрени. Фома невозможно много работал, но за те недели не иначе как чудом только однажды свалился с тяжелым приступом. Таня в тот день встала позже обычного — привыкла, что Паша все равно просыпается ни свет ни заря и будит её нечаянной вознёй, но его не было рядом. Дверь в кабинет Фомы была заперта, а в его спальню — приоткрыта, куда Таня и заглянула: в темноте наглухо задернутых штор она едва различила вытянувшегося на кровати Фому, чье лицо было так отчетливо искажено страданием, что отсутствие света это никак не скрывало, а потом увидела сидящего рядом Пашу; ладонь Фомы была сжата в его пальцах. У Тани никогда в жизни не случалась мигрень, однако она была уверена, что Паша в этом понимает куда больше, да и у Фомы это не первый приступ, поэтому Таня не стала даже заходить к ним, чтобы только не навредить: она не сомневалась, что Фома в таком случае будет настойчиво отказываться от любой помощи и прогонять Пашу от себя. Сам Паша спустился вниз минут через сорок и выглядел мрачнее тучи: рухнул на стул и уставился в одну точку, потом глухо выдал «у него мигрень» в ответ на Танин нарочито вопросительный взгляд и до самой ночи то и дело подрывался к Фоме, потом возвращался еще более тихим, но беспокойным: брал в руки планшет или книгу, садился было за свои учебники, но не мог ни на чем сосредоточиться. Под вечер он снова ушел к Фоме и словно в воду канул; Таня не смогла вот так просто лечь спать и решила сходить проведать обоих — мало ли что. Дверная ручка мягко поддалась: напольная лампа едва освещала спальню, Паша лежал на боку, закрывая своей спиной прижавшегося к нему Фому, бледного до синевы, но ему словно бы стало полегче, и он просто спал, сжав Пашину руку чуть ниже локтя. Таня здесь совершенно точно была лишней, поэтому она со спокойной совестью пошла отдыхать; Паша разбудил ее в начале пятого, когда попытался осторожно забраться в кровать, и шепотом извинился. Таня не стала упоминать о том, что видела; просто участливо поинтересовалась, как себя чувствует Фома: от этого вопроса Паша вдруг напрягся, будто Таня лезла не в свое дело и её совсем не касалось здоровье единственного человека, от которого зависела вся их теперешняя жизнь — Паша ответил не сразу, отговорился коротким «нормально» и отвернулся к стене. Таня думала — после такого что-то должно измениться: они все были несчастны, но именно на Фому это стало влиять физически, однако тем же утром он снова работал в своем кабинете, откуда не планировал выбираться; Паша ходил к нему, раздраженный: «тебе лежать ещё надо, придурок, ты хочешь новый приступ?» — он орал с открытой дверью, и Тане некуда было деться от звука его голоса, только слушать, как и Фома молча выслушивал всё это, но ссоры не случилось: он что-то негромко ответил, и Паша вылетел из его кабинета, захлопнув дверь так, что задрожали окна. Они втроем застряли в цикле, где накатанные рельсы упорно вели по кругу, и ни один из них не был достаточно решителен — или не чувствовал себя вправе, чтобы переключить стрелку и направиться уже по новому пути. В таком режиме они протянули бы, наверное, еще немного, но катализатором разрешения их запутанной нелегкой истории всё же стал конфликт; Таня нечаянно подслушала его тогда: до ее ушей последовательно донесся едва разборчивый разговор, следом звук удара, потом — падения, за ним какое-то яростное бормотание, снова невнятный шум, а потом Фома выскочил в коридор — Таня едва успела зайти в ближайшую комнату, чтобы не выдать себя, — и ушел на первый этаж, что могло означать только одно: ситуация резко накалилась, и всё стало совсем паршивым. Этого хватило, чтобы к Тане пришло горькое осознание: если она ничего не сделает, то лучше не будет; Паше окажется не под силу такой разговор по душам, а Фома не инициирует его первым, и они будут все так же выживать друг с другом, словно именно ради этого каждый из них избежал страшной судьбы в Петербурге и приехал на остров. Таня ощущала себя не то единственный разумным существом в доме, не то императрицей перед провозглашением новой основополагающей реформы, чему, однако, не способствовали три часа ночи, но больше ждать она не хотела: заглянула даже в спальню Фомы, но Паша лежал, отвернувшись от двери, обхватив себя руками, съежился весь и меньше всего был настроен на разговор. Казалось бы, на этой ноте Таня могла отложить все великие свершения до утра и пойти спать дальше, но она неожиданно остро ощутила потребность сходить проверить, что с Фомой, поэтому спустилась по лестнице, прошла через гостиную и вышла на полутемную кухню, чуть подсвеченную светодиодной полосой у стола-острова, за которым и увидела Фому, который ей теперь иногда снится: он сидел, сгорбившись перед початой бутылкой и практически пустым стаканом, перепачканным алым там, где Фома касался его губами; из носа у него продолжала сочиться кровь. Он напрягся от Таниных прикосновений, словно сжатая в тисках пружина, пока она бережно промокала ему лицо; потом обмер, стоило ей короткой фразой показать, что она всё знает, и осторожно добавить «себя пожалей хоть раз в жизни». Фома совершенно беззащитно спросил, где прокололся, и Таня едва сдержалась, чтобы не погладить его по голове: Фома сделал все возможное, чтобы их с Пашей отношения выглядели не более, чем дружескими, в чем даже преуспел, но Паша разрушил всю эту талантливую кампанию еще во время самого первого ужина, а потом выдавал себя каждым взглядом. И знала бы Таня, что ей придется принять это решение, чтобы никто из них троих больше не мучился; сделать выбор, которого на самом деле никогда не было — вернее, Паша не сделал бы его в Танину пользу. Понимать это ей было болезненно до дрожи, но еще хуже было улавливать в голосе Фомы тонкие нотки тщательно скрываемого душевного страдания, с которыми он выговорил «я так больше не хочу»: они вдвоем ни разу до этого не разговаривали так откровенно — о Паше, и Таня нисколько не покривила душой, произнеся тогда, что старается не ради него, но не из-за чувства долга, о котором упомянула. Просто так было правильно: в глубине души Таня всегда знала, что Паша предначертан другому человеку — который постепенно начал оживать после того, как Таня усадила Пашу на диван в большой гостиной и мягко рассказала ему всё, что знает и думает. Это не было легко: Паша вскакивал, пытался что-то доказать — боялся, что Таня уйдет, но у нее получилось сохранить душевное равновесие и успокоить Пашу, старательно подавляя всю испытываемую боль утраты. Да, они оставались в одном доме — и близкими людьми, однако определенную часть совместной жизни все же утрачивали: не только секс, но и его в том числе, это они сразу выяснили: вернее, Паша неловко начал, запнулся, но в итоге окончательно подтвердил, что делить постель с Таней для удовлетворения плотских потребностей больше не будет. Таня не воспринимает это как ушедший поезд: скорее, один из пассажиров теперь спит с начальником подвижного состава и ночует исключительно в его купе, а самого Фому Таня теперь видит гораздо чаще с тех пор, как он наладил баланс между работой и обычной жизнью и больше не выглядит таким вымотанным: разве что в совсем трудные дни или после некоторых ночей, в которые они с Пашей не спят, и Паша громкий настолько что никакие шумоизоляционные панели не справляются. Таня немного завидует: она понятия не имеет, как надо прикасаться к Паше, чтобы он так голосил, заходясь от удовольствия. В Петербурге Таня не без оснований считала именно себя самой шумной в их паре, Паша же словно обладал очень ограниченным набором звуков, зато на острове заходится во всех тональностях, и Таня радуется, что не соседствует с ними прямо через стенку, но все равно до нее иногда долетает. Закрытая дверь в комбинации с наушниками-оголовьем последней модели и отличным шумодавом значительно исправляют ситуацию, однако сегодняшней ночью у Тани вместо них был замечательный аккомпанемент в виде комариного писка, и она была достаточно отвлечена — или Паша все же сдерживался: скорее, с помощью Фомы, чем самостоятельно, чтобы ненамеренно не посвящать третьего обитателя дома в подробности своей половой жизни. Но, как бы Тане иногда ни хотелось торжественно вручить ему что-то весьма конкретное из специализированного магазина, пригодное для снижения громкости во время определенных утех, она не может не радоваться, что у Паши с Фомой теперь есть всё это: близость во всех смыслах и возможность наконец выражать свою любовь открыто. Вот и сейчас Фома неслышно заходит в комнату, просторную кухню-столовую с большими светлыми окнами, кивает молчащей Тане и подходит к Паше, целует его в макушку и прижимается щекой к виску, обнимает Пашу бережно, и Паша сразу же просыпается, забывает мигом про поздний завтрак, печально размокающий в тарелке, накрывает руку Фомы своей и сам приникает к нему с поцелуем. Фома негромко спрашивает «выспался?», на что Паша улыбается в ответ, а Таня боится не то, что пошевелиться — слишком громко вдохнуть, чтобы только не разрушить столь трепетный момент. Но Паша все равно вспоминает, что они не одни; смущается едва заметно — не Фомы, самого себя, это Таня понимает по его дрогнувшим губам — и неимоверно гордится Пашей, который не позволяет себе уничтожить это мгновение единения, покоя и нежной близости, прикрывает глаза, не отпуская все еще склонившегося над ним Фому; гладит его по плечу, по локтю и вниз, до запястья, и к пальцам, сжимает их. Тане кажется, словно до этого мига она ничего не знала о счастье, настолько беззаветно-искреннем, какое могут ощущать только выстрадавшие его влюбленные, выцарапавшие у судьбы не право даже, но шанс быть вместе — и использующие его теперь на всю катушку. fin.