Без спешки

      Фома знает, что Паша, скорее всего, уже лег спать, так его и не дождавшись: они вообще не планировали выбираться из кровати, пропустив и ужин — слишком увлечены были другими весьма приятными занятиями, включавшими множество прикосновений, но внезапный звонок — точнее, его содержание, — заставил Фому заглушить разочарованный стон и бережно украсть Пашин своими губами в качестве извинений, чтобы сразу после этого засесть за ноутбук в кабинете, обложившись документами, а не разложить самого Пашу на постели, доводя его едва ли не до тонких поскуливаний своими губами и руками. Непорядок, конечно, однако безотлагательные вопросы потому и называются так, что требуют незамедлительного участия в них и решения всех возникших проблем, из-за чего Фома на несколько часов полностью выпадает из уже привычной своей жизни на острове: надевает строгую рубашку, старательно проверяя, что воротник скрывает все как блекнущие, так и свежие следы близости; включает одновременно и ноутбук, и два дополнительных монитора к нему; и временно забывает все другие языки, кроме английского и французского, и окунается в мир цифр, графиков, поставок; двух видеоконференций и трех звонков одновременно, и всё это заканчивается уже сильно после полуночи. Фома дописывает и отправляет последнее сообщение, чтобы потом со слабым выдохом откинуться на спинку кресла, ощущая, как сильно устал: но не в привычном понимании этого слова — не физически: он очень загруженный, с дурной головой и пока еще относительно небольшой, терпимой болью в правом виске, которую ни в коем случае нельзя проигнорировать уже сейчас; потому что даже такая мелочь, как выпитые на десять минут позже таблетки, может на сутки буквально приковать Фому к кровати в комнате с тщательно занавешенными окнами, оставляя его мучиться от очередного приступа мигрени: предыдущий был пару недель назад, Фома тогда здорово переработал и заснул в кабинете, чтобы буквально через час прийти в себя от собственного же стона. Повторить этот опыт Фоме хочется меньше всего, и он тянется к верхнему ящику стола, где лежит коробочка с лекарством, однако даже такое короткое движение отдается болью в плече — руку сводит, заставляя Фому чертыхнуться сквозь зубы. Он может сколько угодно тренироваться, плавать — для чего приходится выбирать в ближайший городок, — но долгая напряженная работа все равно возьмет своё. Фома кое-как запихивает таблетки в рот, полируя их обычным анальгетиком и морщась от горечи, растирает сам себе плечо и шею, судорожно вздыхая, когда зажатые мышцы отзываются маленькими обжигающими вспышками на каждое прикосновение, но постепенно расслабляются — как и сам Фома, когда его наконец отпускает спустя долгие минуты, и он может теперь подняться из-за стола и покинуть кабинет, выключив за собой свет. В доме совсем тихо, из Таниной спальни не доносится ни звука, когда Фома проходит мимо нее в их с Пашей комнату, куда беззвучно открывает дверь: Паша, свернувшийся креветкой под тонким одеялом, выглядит спящим и даже голову не поднимает, когда Фома проскальзывает в ванную и устраивается в душевой кабине на небольшом выступе, подставив голову под воду, чтобы все связанные с работой мысли ушли, как и боль до этого. В спальню Фома возвращается уже гораздо более бодрым; таблетки в сочетании с горячим душем в его случае творят чудеса, и он едва успевает присесть на кровать, как ощущает движение позади себя: Паша возится, выпутываясь из своего одеяльного панциря, и приникает к Фоме, облепляет его всем собой, целует мягко в шею под затылком, обнимает поперек груди и бормочет на ухо:       — Ты очень устал? — пока Фома с поднимающейся внутри волной теплого возбуждения осознает, что белье на Паше отсутствует, сна у него теперь ни в одном глазу, зато желания вдоволь, но он не торопится, не напирает и совершенно точно готов в любой момент остановиться, зная, как тяжело Фоме иной раз даются рабочие трудности. Паша бережно гладит его по плечам и вдоль позвоночника, не столько стараясь приласкать, сколько выискивая болезненные места, требующие внимания, однако у Фомы сейчас в организме достаточная концентрация разных лекарств, чтобы единственным беспокоящим его фактором был один только неосознанно притирающийся к его пояснице Паша, градус возбуждения у которого стремительно возвращается к прежнему, примерно четырехчасовой давности — даже немного больше, и Фома неумолимо заводится следом — на Пашу нельзя не реагировать, поэтому «считай, что не устал» само срывается с его губ; и Фома не может видеть, но буквально чувствует, как у Паши загораются глаза, и он как-то так ловко и осторожно умудряется уложить Фому спиной на кровать, чтобы наклониться над ним и жадно поцеловать, забраться языком в рот, не размениваясь по мелочам, — где-то в процессе он еще и стягивает с Фомы ненужную футболку, которую спихивает на пол, и ворчит, пока возится с завязками на его пижамных штанах, уже прилично — вернее, неприлично натянутых в паху, но Паша только делает новый узел, путаясь в темноте: штора совсем немного отодвинута, и бледный месяц едва-едва освещает комнату — недостаточно для Паши. Фома легонько отстраняет его руки, чтобы самому развязать запутавшийся шнурок: как только это происходит, штаны исчезают следом за футболкой, и Паша, бормоча нечто напоминающее «наконец-то», укладывается на Фому всем телом, мажется предэякулятом с текущего члена, жаркий и влажный, тонко стонет, когда Фома проталкивает руку ему под живот и проводит пальцами от пупка вниз, мягко сжимает твердый член у основания, но не останавливается, скользит подушечками дальше: по Пашиному бедру, потом по ягодицам и между ними: Паша еще тогда, вечером, вымылся едва ли не до скрипа, но вот растягивать себя не стал, зная, как Фома любит это занятие. И сейчас Паша откровенно подставляется, ерзает нетерпеливо и тянется рукой куда-то за голову Фомы, под подушки, откуда добывает смазку, сразу два флакона — в одном осталось пару раз нажать на дозатор, а второй полный, но Фома все равно тянется за нераспечатанным, прижимает его крышечку ладонью и проворачивает до щелчка, на который Паша вполне конкретно реагирует, вздрагивая и постанывая все отчетливее и отчетливее, когда после этого смазанные пальцы Фомы потирают вкруговую мышцы входа в его тело. Паша просит, похрипывая: «давай, ну, Лёх», и, когда Фома толкается в него сразу на пару фаланг, Паша прикусывает ему кожу над ключицей, заглушая рвущийся наружу раскатистый стон. Фому это никак не беспокоит, ему нравится Пашин голос, нравится слышать его такого, но вот с Пашиной громкостью иной раз звукоизоляция не справляется, а они в доме не одни, и Танино терпение далеко не безгранично. Фома думает, что она в скором времени либо подарит им кляп, или же ненароком придушит — исключительно от большой любви, однако спать в тишине — и без наушников с прекрасным шумодавом, — Таня предпочитает куда сильнее всех своих пламенных чувств к Паше, который умудряется довольно громко постанывать, даже когда его рот занят членом, отчего Фома каждый раз сам срывается на более откровенные звуки, но сейчас ему несложно себя контролировать — а вот Паше куда труднее, и всё равно не выходит — это вина исключительно Фомы, одна конкретная маленькая железа так и просится под пальцы, отчего Паша и стонет, и течет, и ерзает, дергая бедрами, потому что единственный палец внутри нисколько не приближает его к воплощению желания оказаться наконец на члене — Фома вдруг думает, что тоже хочет, но оставляет это как минимум до утра; он никуда не торопится, и доводить Пашу гораздо приятнее. Фома осторожно убирает палец и тянется к бутыли со смазкой, добавляет себе в ладонь щедрую порцию лубриканта и растирает ее между Пашиных ягодиц — сам Паша стонет на грани с легким недовольством, лишившись даже той крошечной заполненности, и возмущенно взывает «Фома!», когда тот осторожно ссаживает Пашу с себя и садится вверх, к самому изголовью, с подушкой под спиной, которую Паша еще и поправляет сам, чтобы Фома облокачивался своим многострадальным плечом на мягкое. Каждый такой маленький жест словно заставляет всё в груди Фомы расцвести: от любви, ласки и заботы, которую ему совершенно ненавязчиво дарит Паша. В благодарность Фома решает не заставлять его больше терпеть, помогает устроиться у себя на бедрах и отвлекает напористым поцелуем, когда вталкивает и второй палец — Паша стонет в губы Фоме, сжимается вокруг фаланг, чтобы только из него не вышли; Фома и не собирается, поглаживает Пашу в единственно правильном месте, попутно размышляя, куда их приведет эта ночь. Можно, конечно, и так: придержать Пашу за бок, заставить его сидеть ровно, а не наклоняться вперед, словно одна известная башня, стараясь потереться о Фому, и доводить его только пальцами, медленно массируя внутри и наблюдая, как с каждым новым прикосновением Паша истекает естественной смазкой, отчаянно краснея щеками, пока Фомы рассказывал бы ему в алое от смущения ухо, с каким удовольствием собрал бы все эти капли языком: ему хочется чувствовать всего Пашу целиком, в том числе его вкус. Ему хочется так: лицом к лицу, чтобы не пропустить ни одного Пашиного выражения, его приоткрытых губ, то и дело закушенных от удовольствия; его беспокойных рук, которые Фома то и дело пристраивает там, где, по его мнению, они больше всего нужны — иногда Паша просто упирается ими в постель, стискивая одеяло, или сжимает бедра Фомы, либо может положить обе ладони ему на живот; частенько Фома накрывает его ладонью свой член и просит не торопиться; изредка под Пашиными пальцами оказываются его же собственные соски, нежные и туго сжавшиеся от возбуждения: если Паша ласкает их, то у Фомы сильнее обычного расцветают засосы, и Паша все равно стонет громко, даже вобрав в рот его кожу и прикусив ее, но никто не способен заставить Пашу молчать в моменты столь яркой близости — и Фома никогда не позволит ему хоть сколько-нибудь этого стыдится. Однако сейчас Паша очень хорошо понимает, какие мысли бродят в голове у Фомы — он очень хорошо держит лицо, но несколько уходит взглядом «в себя» в процессе, чем и выдает планы заставить растянутого, влажного и очень возбужденного Пашу дрожать от несколько мучительной ласки, которая будет длиться и длиться, пока Фома сам не решит — достаточно, или же Паша попросит срывающимся голосом: иногда и то, и другое — сначала Паша, неспособный больше терпеть, хрипло выдохнет «Лёш» и «пожалуйста», едва ли не на слезах, а после этого Фома позволит ему кончить несколькими бережными прикосновениями внутри — ему не нужно трогать Пашин член для этого, а Паша никогда раньше, до острова, и подумать не мог, что умеет так; их секс очень часто становится чередой удивительных открытий — еще более невероятных, когда Паша в процессе настойчивых изысканий обнаруживает хитрую комбинацию слов, поглаживаний и иногда толчков, чтобы Фома зашелся неожиданно несдержанным стоном, срываясь в оргазм. Такие моменты он жаждет всем сердцем: Фома не без оснований считает себя достаточно искушенным в столь интимных вопросах, его собственное тело для него — зачитанная до последней строки книга, в которой все понравившиеся места отмечены аккуратными закладками, но Паша время от времени успешно доказывает, что взгляд у Фомы в отношении себя несколько замылен, а внимательному Паше со стороны бывает виднее, однако сейчас ему ни до чего нет дела, кроме поцелуев и поглаживаний, — Фома этого и добивался. Паша с самого утра выглядел несколько загнавшимся: ему явно что-то приснилось, пусть он и не признался, и весь день отмахивался от Фомы, старавшегося то осторожно его разговорить, то бережно прикоснуться, словно пытаясь забрать себе неприятный сон, однако по-настоящему Пашу отпустило вечером, пока они возились в кровати, и даже безжалостно прервавший их звонок, и необходимость отпустить Фому работать не уронили, к счастью, Пашино настроение — и настрой, который он не растерял, даже поспав. Паша, однако, прекрасно понимает, что Фома в своем кабинете не отдыхал — а ему бы надо; залегшие под его веками тени, свидетельницы усталости и периодически случающихся кошмаров, самое яркое тому подтверждение, и Паше не хочется слишком уж растягивать удовольствие — как-нибудь в другой раз; может быть, он сам удобно устроит Фому на кровати и будет наглаживать его пальцами внутри и снаружи, с удовольствием слушая его стоны, но это всё потом — сейчас Паша едва ли не всхлипывает, когда под горлом у него начинает наливаться след от сомкнувшихся там зубов Фомы, которому уже трудновато становится терпеть собственное возбуждение, особенно когда Паша длинно проводит по его члену до самой головки, потирает маленькое отверстие, собирая естественную смазку — поэтому Фома и прикусывает и Пашину шею, такое прикосновение он почему-то совсем не ожидал и отреагировал соответствующе; извиняется теперь, лижет мягко кожу, но Паша выстанывает тихое «Лёх», не в силах больше ждать. В нем уже достаточное количество пальцев, которые Фома теперь чуть разводит, убеждаясь, что Паша хорошо подготовлен — еще бы он не, сколько уже так сидит, пока Фома его смазывает, растягивает и снова смазывает, и все это перемежает бархатным шепотом, нежными поцелуями, на которые Паша иногда не может толком отвечать, беспомощно размыкая губы навстречу, когда ощущений становится так много, что все они проявляются в виде дрожи и стонов, а уж ни на что больше сил не остается. Но Паша старается: всё же целует в ответ сам, уже гораздо напористее, гладит пальцами член Фомы, сосредоточиваясь на чувствительной головке, чтобы Фома отвлекся от своего занятия и заменил пальцы кое-чем более существенным. Казалось бы, хороший план, надежный, и Фома, застонав в губы Паше, охотно переключается — снова на Пашину шею, и легонько гладит же его внутри, заставляя ощущать после этого выталкиваемый предэякулят: Паше совсем чуть-чуть не хватает, чтобы кончить — Фома знает, потому и осторожничает, однако Паша не хочет так, он достаточно прождал, чтобы теперь с полным правом потребовать своё. Скорее, конечно, попросить с очередным стоном, и Фома немного улыбается, проводит ладонью от Пашиного виска к скуле и негромко выговаривает «хорошо». Паша бы прямо сейчас с наслаждением устроился на члене, плавно соскользнув на него, но Фома не позволяет — и Паша нехотя разбирается с презервативом, чтобы потом не вымывать из себя то, чего внутри него не должно быть. Так-то Паша не против незащищенного секса, и какие-то там деликатные детали его не особенно волнуют, но у Фомы и в постели свои принципы, которые он редко-редко нарушает — сегодня точно нет. Паше все равно хочется чего-нибудь эдакого, однако он слишком возбужден, чтобы придумать нечто более затейливое, кроме как завозиться на бедрах у Фомы, чтобы снова сесть на них же, но теперь спиной к самому Фоме, который если и удивляется, то никак это не показывает; гладит Пашу по спине от шеи до поясницы и опускает ладонь на свой член, придерживая, чтобы Паша мог спокойно впустить его в себя. Паша, однако, так тоже не хочет и отталкивает, не глядя, руку Фомы, сам прихватывает его ствол у основания, чтобы направить его между своих ягодиц. Фома совершенно беспомощно ахает, пока Паша неторопливо насаживается на него — специально же, он на самом деле так хорошо растянут и смазан, что нет никакой надобности принимать член едва ли не по сантиметру, но Паша не для себя старается. К тому моменту, когда он наконец прижимается ягодицами к паху Фомы, тот отчетливо дрожит и обхватывает Пашу поперек тела, словно желая вплавить его спиной в свою грудь, прихватывает зубами за надплечье до заметного следа — Паша ахает от удовольствия, его промурашивает всего, и он стискивает внутри себя член, от чего Фома стонет в голос и не отказывает себе в удовольствии оставить Паше новый засос под самым ухом, совершенно точно насыщенный и яркий, и парочку таких же пониже. Паша едва ли не поскуливает, откидывает голову, подставляя поудобнее шею, и едва дожидается, пока Фома не отпустит его кожу, чтобы уж теперь начать двигаться ровно так, как надо ему самому: Паша очень любит руководить процессом, устроившись на Фоме сверху, пусть у него и устают ноги от такой позы, и под конец он частенько поскуливает, без слов прося о помощи, чтобы Фома помог ему двигаться, подхватив под бедра — или же быстрым движением уложив Пашу на спину, не выходя из него, чтобы довести их обоих до оргазма размеренными толчками в своем темпе. Сейчас Паша еще ни о чем не просит, но и покомандовать ему не позволяют: Фома придерживает его за бедра — без усилий, но с намеком, и выговаривает в самое Пашино ухо: «давай-ка посидим», прихватывает мочку и чуть тянет ее зубами, совсем легонько, но Паше хватает — он стонет громче, когда Фома сосредоточенно проводит языком по ушной раковине, потом чуть больше поворачивает к себе Пашину голову, чтобы прикусить кожу у края его челюсти. Фома сознательно затягивает процесс, пусть это нелегко и для него, но прочувствовать Пашу, каждую ноту его голоса, сокращения напряженных мышц, его возбуждение и стремящееся за грань удовольствие, он хочет еще сильнее — и знает, что Паше тоже тяжко так; по его телу волнами проходит дрожь, член слабо дергается, хотя его никто не трогает: не иначе как Паша развлекает самого себя увлекательными фантазиями, чтобы отвлечься от реального мира, где он вынужден просто сидеть и терпеть, постанывая и роняя капли естественной смазки, но Фома достаточно настойчив в своих поцелуях в шею и поглаживаниях — преимущественно Пашиной груди, чтобы тот еще раз позвал его по имени, отчетливо жалуясь, уткнулся носом в скулу Фомы, сжал его ладони в своих — но не пытался начать двигаться самостоятельно, послушный и податливый — только в постели, это не распространяется на жизнь вне ее: исключение — когда они зажимают друг друга вне спальни, но так, чтобы не удивить ненароком Таню, хотя Паша периодически и забывает запереть дверь — без последствий, потому что Фома за этим тщательно следит, им свидетели не нужны, и сейчас безмолвным наблюдателем крайнего Пашиного нетерпения становится один только Фома — и грустная половинка убывающего месяца за окном, не очень яркая, но исключительно благодаря ей они возятся без необходимости зажигать искусственный свет, отчего каждое прикосновение и небольшое движение словно бы становятся гораздо более насыщенными. Они почти не разговаривают, кроме совсем коротких Пашиных слов и ласковых фраз-приказов Фомы, которому трудно держаться и не толкнуться бедрами вверх: раз, другой, третий, и кончить наконец, но едва ли на это согласен Паша, у которого Фома вкрадчиво, с хитринкой интересуется: «как ты хочешь?» — словно и в самом деле не знает. Паша стонет в ответ, сопровождая собственный голос длинной струйкой выплеснувшегося предэякулята в ответ на бережный поцелуй у самого затылка — вот настолько Паша распален, но дрожит и терпит, пусть в его стонах звучит все больше тонких скулящих нот. Не придумай Фома сделать все именно так, и позволь он двигаться Паше, тот кончил бы, наверное, дважды, — и, вполне возможно, попросил бы еще, неугомонный и ненасытный, словно добирающий ласковую близость за всё то время, когда самыми откровенными между ними были одни только взгляды и затягивавшиеся рукопожатия; изредка — поделенная на двоих кровать, когда наутро они неумолимо просыпались под одним одеялом, переплетясь конечностями, и старательно делали вид, что спят, пока не звенели будильники. Поэтому Фоме теперь и нравится так: знать, что им никто не помешает; что никуда не надо спешить, и они могут провести так едва ли не всю ночь — или пока не устанут, и не бежать никуда утром; никто не выдернет одного из них неожиданным важным звонком. Что у них есть время — и они оба в безопасности. Пашу, однако, совсем не устраивает, когда Фома отвлекается на какие-то там воспоминания: потому что настоящее куда важнее, в нем Паша едва сдерживается, чтобы не задвигаться, приподнимаясь на коленях и плавно опускаясь, постанывая на каждом движении, и наконец-то длинно выплеснуться. То, что запас терпения у каждого из них поистине едва ли не безграничен — нужно только правильно им пользоваться, Паша выяснил довольно давно, но сейчас протяжно и слегка негодующе стонет, когда ладонь Фомы ложится ему на член, но стон становится откровенно возмущенным, стоит этой же ладони просто-напросто прижать твердый ствол к животу, размазать влагу с текущей головки по коже, но не более того, а сам Фома, словно издеваясь, целует Пашу в висок, в скулу и щеку, однако никак больше не трогает внизу, где Паша старательно перемазывает ему пальцы естественной смазкой. Фома сжимает их плотным кольцом и медленно ведет от основания Пашиного члена вверх, где трогает небольшую щелку, щедро выдающую предэякулят, и Паша стонет так громко, что Фома невольно представляет, с каким укором во взгляде их обоих утром встретит Таня, хотя, скорее всего, все шишки достанутся Фоме: Паша хорошо, если к обеду выберется из кровати, он вообще любитель поваляться, особенно после такой славной ночи, еще может и продолжение потребовать, все еще чуть расслабленный и мягкий. Фома старательно рассказывает ему на ухо, какой он молодец, так долго держится, и Пашина кожа становится еще теплее от румянца, сам он явно хочет попросить Фому закрыть рот и заняться делом, но от похвалы Паша разве что не плавится, постанывает и немного обмякает в руках Фомы, сжимает его ладонь на собственном члене и отчаянно стискивает всем собой крепкий ствол внутри, отчего Фома прикусывает Пашино плечо — и достаточно утрачивает контроль, чтобы Паша мог напрячь стремящиеся к желеобразному состоянию мышцы от такой затянувшейся ласки и двинуться вверх, выпуская из себя член до половины — и вниз, до конца, под отчетливые звуки похлюпывающей смазки. Паше так на это наплевать прямо сейчас, никакое стеснение не имеет значения, ему просто нужно кончить и утянуть следом за собой Фому, который не предпринимает ни малейших попыток руководить Пашиными движениями, его пальцы теперь мягко лежат у Паши на боках, пока сам Паша уверенно доводит их обоих, настойчивый и очень шумный, пусть голос у него и похрипывает немного, особенно когда Фома неожиданно даже для себя не выдерживает первым и кончает, сжав резцы у Паши на шее слева — не иначе как для симметрии, и этого небольшого, резкого и острого ощущения оказывается достаточно, чтобы и Паша достиг удовольствия в высшей его точке так бурно, что капли спермы оказываются у него на груди; простыни тоже пострадали, но прямо сейчас ни у одного из них не ни сил, ни желания что-то с этим делать. Паша неохотно выпускает из себя член, не желая терять столь приятное ощущение заполненности; с презервативом Фома разбирается сам и тянет Пашу за руку, укладывая его себе на грудь — они склеиваются кожей, но Паша только ерзает, прижимаясь поплотнее, и немного вздрагивает, когда Фома трогает губами его чуть солёный от пота висок. fin.