Настоящее или прошлое

      Хуа Чэн внимательно слушал каждую историю своего мужа, не смея прервать ни одного слова. Он сидел рядом, чувствуя, как сердце то сжимается, то наполняется теплом от этих откровений.       Каждая фраза Се Ляня словно оживала перед его глазами: картины прошлого, полные боли и надежды, разыгрывались в голове Хуа Чэна, оставляя легкий привкус горечи и одновременно трепета.       Смешанные эмоции терзали его изнутри. С одной стороны, он радовался, что Се Лянь доверяет ему свои воспоминания, что открывает ему часть своей души, которую до этого видел только сам. Но с другой стороны… в груди что-то кололо болезненной ревностью.       Как бы он хотел быть рядом тогда, в те мгновения… Быть тем, кто бы защитил его, согрел и поддержал. Но он понимал: тогда он являлся всего лишь маленьким призрачным огоньком, слабым и незначительным, который едва мог что-то изменить.       — Сань Лан… — тихо произнес бывший наследный принц, и его голос дрожал, словно боится нарушить хрупкое равновесие между прошлым и настоящим. — Я, наверное, погорячился… не следовало тебе рассказывать… столько всего…       Хуа Чэн почти подскочил с места.        — Нет! — сказал он резко, но тут же смягчил тон и добавил, — Гэгэ… Мне не просто слушать эти истории, где ты страдал, где тебе было тяжело, но… я рад, что ты делишься ими. Я ценю это… очень ценю… И я не устану это повторять.       И словно подтверждая свои слова, демон осторожно взял божество за руки, мягко отодвинув в сторону чашку с горячим чаем. Его пальцы нежно обвивали руки Се Ляня.        В комнате повисло мягкое, почти осязаемое чувство близости и доверия — словно сама атмосфера согрелась от их присутствия друг для друга.       Хуа Чэн чувствовал, как страх и ревность постепенно растворяются в этом тихом тепле.       — Может… Ваше Высочество… простить дерзость этому никчемному слуге? — тихо произнёс он, слегка опустив глаз.       Се Лянь устало улыбнулся, мягкая улыбка скользнула по его лицу, но глаза оставались ясными и строгими:       — Сань Лан, я просил много раз не говорить так о себе.       — Но… у этого правда… дерзкий вопрос.       — Я не отвечу на него, пока мой муж не перестанет ставить себя ниже меня.       Хуа Чэн вздохнул. Сколько бы они ни были женаты, для него Его Высочество всегда останется самой прекрасной звездой, до которой он никогда не сможет допрыгнуть. Но в этот момент… он понимал, что может быть хоть немного ближе к этой звезде.       — Гэгэ... Как ты… разорвал отношения с Фэн Синем? — тихо, с осторожной тревогой, спросил Хуа Чэн, всё ещё ощущая лёгкое дрожание в груди.       Се Лянь на мгновение замер, словно погрузившись в тяжёлые воспоминания. Его взгляд скользнул по комнате, застыв на мягком свете свечи, отражающемся во взгляде Хуа Чэна.       — Я… как раз собирался тебе сказать про это…

***

      Се Лянь видел, как Фэн Синь и Му Цин целовались. Сначала он пытался не вспоминать, пытался гнать эти мысли, но ночью они приходили в кошмарах.       Дворец во снах лежал в руинах, коридоры зияли пустотой, а стены шептали о потерях и горьком предательстве. Лунный свет, проникая сквозь разбитые окна, вытягивал тени, и в каждой из них мерещился Му Цин, ускользающий прочь, оставляя лишь леденящую пустоту. Сердце Се Ляня болезненно сжималось.       И все это время, словно призрачная тень, за ним следовал Безликий Бай. Шепот Бедствия проникал в самое сознание, убеждая, что он никогда не станет достаточно сильным, чтобы удержать любовь, что все связи обречены на разрушение.       Каждый раз после кошмаров Фэн Синь приближался к Се Ляню с опаской, осторожно, словно общаясь с безумцем, боялся спугнуть хрупкое равновесие.       Се Лянь и Фэн Синь больше не могли общаться как раньше. То, что когда-то было лёгким разговором и тихой шуткой, теперь превращалось в натянутую тишину.       Так и сейчас. Они сидели за одним столом, и каждый пытался начать разговор, но слова застревали в горле.       — Ты… как себя чувствуешь? — наконец, с трудом начал бывший страж, голос тихий, осторожный.       Павший Бог посмотрел на него, и в его глазах промелькнула смесь раздражения и усталости.       — Нормально, — коротко ответил он, отводя взгляд.       — Я… — Фэн Синь замялся, потом сделал глубокий вдох. — Я хотел сказать… может… погуляем?       Се Лянь поднял бровь.       — Да, прости… выглядит глупо.       Но это единственное, что пришло на ум. Потому что недавно император с императрицей решили прогуляться вдоль реки, чтобы хоть немного отвлечься от тяжелых мыслей. А Се Лянь с Фэн Синем остались в ветхой хижине на окраине леса.       Между ними снова повисло молчание. Се Лянь ощущал, как внутри поднимается раздражение, смешанное с болью, а Фэн Синь напрягался, стараясь не взорваться, не сказать лишнего.       — Мы… можем попробовать просто говорить, как раньше? — осторожно спросил Фэн Синь, скользя взглядом по лицу бывшего наследного принца.       — Что тебе сейчас мешает? — Се Лянь усмехнулся горько.       Неожиданно Фэн Синь не выдержал и резко встал с места.       — Ты и твое поведение! Вот что мне мешает!       — А что с ним не так?       Фэн Синь резко отодвинул стул, так что тот скрипнул по полу. Его глаза, ещё мгновение назад полные осторожности и тепла, теперь сверкали отчаянием и злостью.       — Что с ним не так? — он повторил слова Се Ляня, голос дрогнул, но стал громче. — Да всё, А-Лянь! Всё! Ты будто не здесь! Будто разговариваешь со мной сквозь стену!       Се Лянь нахмурился, его плечи напряглись.       — А ты хочешь? — холодно бросил он. — Чтобы всё было как раньше? Чтобы я улыбался и делал вид, что ничего не случилось?       Фэн Синь сжал кулаки.       — Я не прошу притворяться. Я прошу просто… просто быть честным. Сказать мне хоть что-то, кроме этих односложных ответов!       Се Лянь медленно поднялся с места, и в этот момент тень Безликого словно скользнула по стене. На мгновение ему почудилось шёпотом у уха:       Ты никому не нужен. Даже он устал.       Се Лянь вздрогнул, и раздражение резко вспыхнуло.       — А зачем? — почти выкрикнул он. — Зачем мне тебе что-то говорить? Чтобы ты снова смотрел на меня, как на полоумного?! Как на того, кто не способен даже держать себя в руках?!       Фэн Синь побледнел.       — Я никогда так на тебя не смотрел, — прошептал он, но в голосе звучала обида. — Это ты всё придумываешь…       — Придумываю? — Се Лянь шагнул ближе, глаза сверкали. — Ты говоришь со мной так, будто боишься громкого слова! Будто я вот-вот… — он запнулся, голос сорвался. — Сломаюсь.       Послышался тяжелый выдох.       — Потому что ты ломаешься, А-Лянь! — наконец сорвалось у него. — Ты ночами не спишь, дрожишь, просыпаешься в холодном поту. Ты вздрагиваешь от любого шороха! И каждый раз, когда я пытаюсь помочь, ты закрываешься ещё сильнее!       Слова резали как ножом. Се Лянь почувствовал, как внутри что-то болезненно щёлкнуло, будто сердце само дёрнулось в сторону. Он сжал зубы до хруста, шагнул ближе. Его голос вибрировал от сдерживаемого отчаяния:       — Потому что я видел, как ты целовался с Му Цином.       Комната замерла. Воздух завис. Тишина упала так резко, будто мир перестал дышать. Это прозвучало громче, чем он хотел, резче, чем допустимо. Но слишком правдиво, чтобы скрывать дальше.       Фэн Синь вздрогнул, словно его ударили.       — А-Лянь… — прошептал он. — Это не…       — Не смей оправдываться! — сорвался Се Лянь, голос задрожал. — Я видел. Этого достаточно.       Он отвернулся. Не потому, что хотел сбежать — просто не мог выдерживать собственную ранимость на виду.       Фэн Синь сделал шаг к нему, медленно, словно боялся спугнуть.       — Это было ошибкой. Ты не понимаешь…       — А должен? — Се Лянь развернулся резко, глаза блестели от боли, от предательства, от усталости, которую он слишком долго держал внутри. — Что мне понимать, А-Синь? Что я — падший Бог, которому никто не обязан оставаться верным? Что я — безумец, для которого ты «слишком хороший»?       Фэн Синь побледнел, будто его ударили чем-то тяжелее меча.       — Ты никогда… никогда не был никому лишним…       — Почему ты не пришёл ко мне?! Почему не сказал ни слова?! Почему я должен был смотреть на вас?! — выкрикнул Се Лянь.       Голос сорвался, в нём звучал не просто гнев — там слышалось разбитое сердце. Фэн Синь дрожал, губы едва шевелились.       — А-Лянь… выслушай меня, я…       — Выслушать?! — его голос сорвался почти на крик. — Ты думаешь, твои слова сотрут то, что я видел? Ты думаешь, я не замечал? Ты… зачем тебе падший Бог, который сошёл с ума?!       Фэн Синь сжал кулаки, глаза налились яростью и болью.       — Ты думал, мне легко? — он уже почти кричал. — Ты думал, я не замечал, что ты таешь на глазах?! Что ты сам себя губишь?! Ты… ты видишь только свою боль, А-Лянь!       — Проваливай! — выкрикнул Се Лянь, сорвавшись окончательно, будто сам пытался выжечь из себя всё, что его разрывает. — Я больше не хочу тебя видеть!       Фэн Синь вышел из-за стола… и ушёл.       Дверь захлопнулась. Слишком громко и окончательно. И когда шаги затихли, когда коридор проглотил его присутствие, Се Лянь остался один.       Он медленно, почти неосознанно, губами прошептал:       — …не уходи…       Но было поздно.        Он не мог вдохнуть, грудь сжимало так сильно, будто внутри пустота разрывала сердце на тонкие, хрупкие куски. Се Лянь упал на колени, сжимая одежду на груди, будто мог удержать расползающуюся боль.       Ночи проходили в кошмарах, Безликий Бай следовал за каждым его шагом, напоминав о страхах, но реальность уже была невыносима. Се Лянь понимал, что он больше не сможет молчать, что нужно выплеснуть всё, что копилось внутри, даже если это разрушит оставшиеся связи.       Ушел Фэн Синь... а следом и родители, которые так и не узнали, что их сын любил своего стража.

***

      Хуа Чэн долго молчал. Он сидел рядом, на расстоянии вытянутой руки, будто боялся нарушить тонкую хрупкость момента. Тьма вокруг казалась живой — дышала, слушала.       — Он… потом не вернулся? — спросил он почти шёпотом. Не потому что боялся ответа, а потому что боялся ранить.       Се Лянь чуть вздрогнул.       Пальцы его, сложенные на коленях, дрогнули — едва заметно, но Хуа Чэн заметил.       — Не знаю… — отстранённо ответил он.       Се Лянь долго смотрел в пол, будто там мог найти слова, которые не получалось произнести.       Хуа Чэн склонил голову, внимательно слушая. Его выражение невозможно было прочитать — слишком тихая, слишком глубокая тень легла на его черты.       — Фэн Синь… — продолжил Се Лянь. — Он старался быть рядом. Но смотрел на меня… как на раненого зверя. Как будто одним неловким прикосновением может снова сломать. Это… было невыносимо.       — Тебя злила жалость? — мягко спросил Хуа Чэн.       — Жалость…? — Се Лянь резко поднял взгляд. — Нет. Меня злило то, что он боялся меня. Как будто я… был уже не я. Как будто мне нельзя доверять даже слово.       Он замолчал, пальцы его сжались в кулак. Се Лянь долго молчал, словно собирался с духом. Похоже, он не хотел говорить это — но всё же говорил.       — Знаешь… — начал он тихо, — среди всего этого кошмара… было одно, чему я действительно был рад.       Хуа Чэн поднял взгляд. Се Лянь улыбнулся едва-едва, почти незаметно.       — Тому, что встретил маленький огонёк, — сказал он, глядя куда-то вдаль. — Маленького, яркого… который не боялся ни моей тени, ни моего безумия. Безымянного призрака, который шел за мной, даже когда никто другой не хотел.       Его глаза мягко скользнули к Хуа Чэну. Намёк был настолько явным, что Хуа Чэн невольно задержал дыхание. Что-то внутри него вспыхнул ярче. Щёки слегка порозовели — он редко позволял себе такую искреннюю радость, но сейчас она светилась в каждом движении.       — Гэгэ… — выдохнул он. — Ты даже… не представляешь, что это для меня значит.       Некоторое время они просто сидели, слушая тишину вокруг. Но спокойствие длилось недолго. Хуа Чэн слегка повернул голову, и его голос стал тише — почти опасно осторожным:       — Можно… спросить?       Се Лянь мельком глянул на него. Хуа Чэн выдержал паузу — короткую, напряжённую.       — Когда ты… перестал любить Фэн Синя?       Се Лянь отвёл взгляд, как будто удар получился слишком прямым.       — Я… — он на мгновение замолчал. — Я не знаю... наверное... я просто смирился... Сначала мне было тяжело, когда я узнал, что Фэн Синь вознесся... я ему молился. Молился, чтобы он простил меня... Хотел с ним поговорить.       Бог Войны нервно сжал пальцы в кулак.       — Но когда я сам третий раз поднялся на Небеса… — Се Лянь вдохнул, будто проглатывал горечь, — когда увидел его вновь… я не почувствовал ничего. - Пауза. — Только тупую боль, — тихо закончил он. — И... я чувствовал, что нет смысла поднимать эту тему.       — Как ты узнал... про отношения своих бывших подчиненных?       - Сразу. Как только их увидел.       Се Лянь медленно поднял на него глаза. В них — мучительная честность.       — Мне хорошо было одному… — повторил он чуть тише, будто проверяя, звучат ли эти слова по-настоящему. — Я привык быть одному. Настолько, что одиночество стало… нормой. Комнатой без окон, в которой я умел ориентироваться на ощупь.       Он слабо улыбнулся — устало, горько.       — Знаешь, странно… Когда ты слишком давно один, начинаешь думать, что так и должно быть. Что любая попытка протянуть руку — это уже лишнее. Что никто не обязан возвращаться. Никто не обязан оставаться.       Хуа Чэн не шелохнулся. Лишь пальцы, лежащие на коленях Се Ляня, чуть дрогнули — словно боялись слишком надавить.       Се Лянь опустил взгляд.       — Поэтому… когда я увидел Фэн Синя и Му Цина вместе… — он на мгновение закрыл глаза. — Я не почувствовал ревности. Не почувствовал предательства. Не почувствовал… ничего подобного тому, что, как мне казалось, должен был.       Он выдохнул.       — Я почувствовал только тихую, упрямую благодарность. За то, что они нашли друг друга. За то, что хотя бы у кого-то получилось быть счастливыми… когда у меня — нет. Я понял, что если их счастье — не со мной… я не имею права требовать большего. Не имею права возвращать прошлое.       Он поднял голову, и свет мягко очертил его лицо — спокойное, но хрупкое, словно хрусталь. И только после этого он произнёс:       — Но судьба мне подарила тебя, Сань Лан.       Слова, сказанные так просто, будто и не являлись откровением.       И в то же время — настолько прямые, что Хуа Чэн будто потерял воздух. Он заморгал так медленно, что казалось — время остановилось вместе с ним. Плечи чуть дрогнули, будто от удара, который был не болью, а чем-то слишком большим для сердца.       Тень на его лице стала мягче, ярче — как будто под кожей вспыхнул огонь, который он долгие годы прятал.       — Гэгэ… — голос его едва не сорвался. — Не говори такое…       Се Лянь посмотрел на него — спокойно, глубоко, без малейшего колебания.       — Почему ты думаешь, что я мог бы сказать это… кому угодно?       Хуа Чэн замер.       Се Лянь слегка подался вперёд — расстояние между ними стало почти невидимым.       — Я привык быть один, — повторил он мягко. — Но рядом с тобой… впервые за много веков… я не чувствую, что одиночество — мой дом.       Он не коснулся Хуа Чэна, но воздух между ними стал горячим.       — Ты… — Се Лянь улыбнулся совсем чуть-чуть, — единственный, к кому я тянусь сам.       Слова упали в тишину так тихо, что их мог услышать только Хуа Чэн. И он слышал. И дрожал, едва удерживая себя от того, чтобы протянуть руку и собрать Се Ляня в объятия, как что-то бесконечно драгоценное.       Но Собиратель Цветов под кровавым дождем только прошептал:       — Гэгэ… я… я всегда был твоим. С самого начала.