Клуб секса и магии

Гермиона просыпалась каждое утро ровно в 7:00. В комнате витал запах свежей овсянки, которую Рон варил с маггловским рвением, отчаянно стараясь быть "домашним" мужчиной. Она слышала, как скребёт ложкой по кастрюле, слегка фальшиво насвистывая ту самую мелодию, что подцепил ещё в "Хогвартсе", но каждый раз сбивался на третьем такте. Утро было как всегда: рутинное, приторно тёплое. Он поцеловал её в щёку, как и всегда — дежурно, без огня. Волосы торчали в разные стороны, пижамные штаны не скрывали выпирающий живот. Он предложил ей чай, с теми самыми словами, что говорил и вчера, и на прошлой неделе, и, чёрт побери, каждый день последних двух лет: — Милая, зелёный или ромашковый? Гермиона выбрала ромашковый. Не потому что хотелось — просто потому, что не имело значения. Всё стало предсказуемым. Даже дыхание Рона во сне — ровное, почти безмятежное. Она ненавидела это спокойствие, которое раньше казалось утешением. Работала она из дома — Министерство предоставило ей возможность заниматься магической архивной ревизией дистанционно. Перевод старых артефактных записей, утилизация зачарованных предметов, которые давно должны были быть в Секторе Запретной Магии. Звучит эффектно. На деле — она сидела в кресле, зевая над пергаментами, вырисовывая на полях абстрактных драконов. К 17:00 Рон возвращался с работы — он теперь вел отдел снабжения в "Магическом департаменте спортивных мероприятий", не без связей Артура, конечно. Они ели ужин. Иногда смотрели старые записи "Квиддичного Кубка". Иногда он засыпал на диване. А иногда — случался секс. Он был нечастым, как правило, по пятницам, когда Рон чувствовал себя особенно добродушным после двух кружек сливочного пива. Он обнимал её в постели, шептал в ухо: "Ну что, моя львица?", и она невольно корчилась изнутри от кринжа этого прозвища, которое он считал особенно возбуждающим. Потом он начинал гладить её, мягко, неуверенно, как будто спрашивал разрешение на каждый сантиметр, хотя они были женаты уже почти три года. Он целовал её шею, вяло, с шумным дыханием. И когда его руки опускались ниже — она сжимала зубы и кивала, изображая готовность. Его возбуждение наступало предсказуемо быстро. Он дышал тяжело, прикрывая глаза, двигался без ритма, словно отбивал марш в голове. Он всегда был сверху. И всегда — не дольше пяти минут. — А-а… Херми... — стонал он с закрытыми глазами, и это "Херми" она ненавидела пуще всего. Как будто она не Гермиона, женщина, ведьма, умница, страстная, глубокая, а просто — удобная подушка с доступом. Она изображала оргазм. Пару раз пыталась сказать, что можно было бы попробовать что-то новое. Он морщился. — Ну, мы же не такие, да? Это всё пошлости из дешёвых романчиков… У нас же любовь. Любовь. Слово, которым Рон прикрывал собственную лень. Или, быть может, просто равнодушие. Гермиона лежала рядом, слушая, как он сопит, отвернувшись. А сама... сама чувствовала, как пульсирует между ног — не от удовлетворения, нет — от злой, голодной неудовлетворённости. Её тело кричало, скулило, в ней жила тоска — не по романтике, не по ухаживаниям — а по страсти. Грязной, нецензурной, опасной. По рукам, которые не спрашивают, а хватают. По губам, которые не целуют, а куса́ют. По тому, чтобы не быть "Херми", а стать чужой, интересной, запретной. Однажды, поздним вечером, когда Рон уже спал, она зашла в гости к Лавгуд — та, как ни странно, вызывала в ней не раздражение, а неожиданное тепло. Луна показала ей брошюру, которую получила по совинной почте. Тонкий пергамент с глянцевым заклятием внизу, чтобы не выцветало: "Клуб Секса и Магии. Только для волшебников. Конфиденциально. Незабываемо." Гермиона изучала каждое слово, как будто это был древний рунный текст. Внутри всё сводило. Это казалось безумием. Опасностью. Именно этим — и возбуждало. На обороте была только одна фраза, выгравированная заклятием: "Желаешь большего — просто коснись пергамента губами." Она не тронула его в тот вечер. Но убрала брошюру в свой старый сундук с книгами, на самый низ, под "Трактат по оборотной магии" и "Психосексуальные практики друидов". И с каждым разом, когда Рон касался её грудей будто бы неуверенной лопатой, когда скользил в неё слишком быстро, когда кончал с глухим "О-о-ох, да…" как будто сдавал экзамен, — её рука всё чаще тянулась к тому сундуку. И вот, наступила та пятница, когда он даже не попытался. Просто захрапел, уткнувшись в её плечо. А Гермиона лежала с широко открытыми глазами, сердце колотилось. Её дыхание было сбивчивым. Трусики были мокрыми. Она встала. Тихо. Ноги дрожали. Сундук открылся с лёгким скрипом. Пергамент всё так же лежал там — гладкий, ровный, как будто ждал. Она взяла его в руки. Медленно поднесла к губам. Поцелуй был легким, как пр икосновение крыла фестрала. И мир зашевелился.