Клуб секса и магии

Гермиона впервые заговорила об этом через неделю после последнего визита в Клуб. Не сразу. Сначала — посуду вымыли. Потом — отвели сову в совятник, потому что та никак не переставала охать. Потом — долго не могли найти носки. Потом — Рон, как всегда, завалился на диван и заснул на час раньше, чем обещал. Когда она будила его, он целовал её в висок, сонно и дежурно, как будто так всегда было и будет. И вот тогда — сидя рядом с ним в тишине спальни, уже в постели, натянув на себя одеяло, с книгой в руке, которую она давно не читала — она поняла: сейчас или никогда. Потому что если не сказать, если не встряхнуть эту воду, ставшую болотом, она просто перестанет шевелиться в нём — как женщина. Не как жена, не как подруга. А как тело. Как живая, чувствующая плоть. — Рон… — голос её был тише, чем хотелось, и тверже, чем он ожидал. Он поднял глаза. Усталые, но добрые, как всегда. — М? Ты чего? Она обернулась к нему, положив ладонь на его предплечье, легко. — Можно мы… попробуем что-то другое? В постели? Он замер. И это молчание длилось чуть дольше, чем хотелось бы. — В смысле — другое? Ты про что? Он не сказал это раздражённо. Он испугался — она увидела это сразу. Не за себя, а за них. Он напрягся — будто почувствовал, что экзамен сдают они оба, но вопросы достались только ему. — Я не говорю, что всё плохо, — быстро добавила она. — Просто. Иногда. Я хочу, чтобы ты был внимательнее. Чтобы… я тоже чувствовала. Что это для меня. Он нахмурился, затем медленно выдохнул. Потёр шею. — Я… Я думал, тебе нравится, как у нас. Ты ведь… не жаловалась. Раньше. Она села ровнее. Взгляд стал тверже. — Не жаловалась — не значит, что было идеально. Я просто… молчала. Потому что любила. И привыкла. Рон моргнул, как будто эти слова пробили его чуть глубже, чем он ожидал. — Привыкла? Она кивнула. Молча. Он откинулся на подушки, посмотрел в потолок. Потом снова на неё. Глаза — не обиженные. Скорее, по-мальчишески растерянные. — А ты… хочешь чего именно? Она посмотрела ему в лицо и сказала прямо, не отводя взгляда: — Я хочу, чтобы ты попробовал сделать мне куни. Он застыл. Потом медленно сказал: — Ты... ты правда хочешь этого? Она кивнула. Он выдохнул через нос. Почесал лоб. — Окей. Я… не знаю, как это получится. Но я попробую. Для тебя. Он сказал это искренне. Без шуток, без маски. Именно так — как человек, который не умеет, но очень не хочет разочаровать. Когда он опустился между её бёдер, Гермиона уже чувствовала, как её тело разрывается от противоречий. Не потому что она стыдилась. А потому что его прикосновения были… неловкими. Он старался, но слишком явно. Его язык двигался в поиске, без знания, без интуиции. Пальцы были немного грубоваты, движения — случайные. Он запинался даже во взгляде. И всё же… в этом было что-то бесконечно трогательное. Он хотел. Он хотел ей дать. И это — после всего — было как дыхание. Она закрыла глаза, чтобы не отвлекаться. Чтобы быть здесь, в теле. Чтобы не уходить туда, где всё по-другому. Но Палач всплыл в памяти сам собой. То, как он держал её за талию, уверенно, одним движением. То, как взглядом читал её пульс. То, как не спрашивал — а знал. Его жаркое дыхание, вес тела, резкость, за которой всегда стояла чуткость. Он был огнём, обволакивающим, пронзающим, всепоглощающим. Рон был… доброй тенью. Его рот скользил по её коже, пока она вспоминала, как боль Палача перетекала в наслаждение, как удары обнажали в ней что-то первобытное. Как Руна не стеснялась стонать, как её бедра сами шли навстречу. И тогда она почувствовала: вот оно. Прямо сейчас. Не потому, что Рон был виртуозом — а потому что в ней самой это вызрело. Желание. Накопленное. Недоудовлетворённое. Остаточное, от Клуба, от риска, от тайны. Оргазм пришёл внезапно, горячей тенью, которая прошла от шеи до лобка, волной, как по команде. Глубокий, неяркий — но настоящий. Такой, которого у неё с Роном ещё не было. — Ммм… мм… — вырвалось с губ, и она вздрогнула. Поднялась на локтях. Дышала тяжело. Он посмотрел на неё, приподнявшись, влажные губы, дыхание сбивчивое. — Ты… это… получилось? Она кивнула. Снова. Глядя ему в глаза. И улыбнулась. — Да. Получилось. Он обмяк, лёг рядом, прижавшись лбом к её плечу. — Честно, я думал, всё испорчу. — Ты не испортил, Рон. Ты… попробовал. Это важно. Он зевнул, притянул её ближе. Счастливый, довольный, будто наконец сделал что-то очень мужское. А она лежала, и в глубине себя чувствовала тонкое жужжание, как струну. Это был не только оргазм. Это была ложь. Или, может, полуправда. Потому что на пике она не думала о нём. Она думала о тёплой коже под перчаткой. О голосе, что шепчет: «Говори своё имя». О боли, которая очищает. О том, как приятно быть забытой в чьих-то руках. А здесь — её помнили. Её любили. И это было сложно. Потому что вдруг оказалось: можно чувствовать и то, и другое. Сразу. И не знать, что из этого по-настоящему твоё.