Клуб секса и магии

Пятница выдалась длинной. После недели напряжения в Министерстве, где даже кофе в столовой казался пристальным взглядом, Гермиона почти сорвалась. Бумажка у лифта исчезла, но ощущение, что её личная тайна висит в воздухе — нет. Оно витало в коридорах, цеплялось к голосам, проступало в мельчайших взглядах. Она стала замечать, как её имя произносят чуть тише. Как некоторые смехи в перерывах замирают, стоит ей подойти. Всё, что она могла — это держаться. И ждать пятницы. А в пятницу — к Луне. Она не собиралась рассказывать. Ни о Клубе. Ни об имени. Ни о Палаче. Но Луна Лавгуд была кем‑то, с кем можно было просто быть — не оглядываясь, не фильтруя каждое слово. Никогда не осуждала, не удивлялась. Видела других насквозь, но не ковырялась в них. Просто принимала — как диковинного зверька, которого приятно гладить, даже если он шипит. Дом Лавгуд стоял на отшибе, как всегда — полускрюченный, заросший травой, будто его строили из забытых мыслей. Внутри — полки с книгами, растения, фонарики, перья, странные стеклянные шары. В углу гудел котёл с чем‑то душистым. — Ты устала, — сказала Луна сразу, при взгляде. — У тебя глаза… как у совы, которая несёт слишком много писем. — Это метко, — усмехнулась Гермиона, сбрасывая плащ. — Даже слишком. Они устроились у низкого стола на подушках, открыли бутылку сливочного вина — Лунин рецепт, крепче обычного. Ели сыр с розмарином, смеялись над старыми историями. Луна рассказывала, как видела в лесу существ с ногами из дыма. Гермиона призналась, что трижды за день хотела бросить работу и открыть лавку в Хогсмиде. Они вспоминали «Хогвартс», обсуждали, как изменились все — Джинни, Невилл, даже Слизеринцы. Смеялись. Пили. Чуть больше, чем стоило. — Ты изменилась, — сказала вдруг Луна, глядя прямо в неё, чуть наклонившись. — У тебя в голосе теперь что‑то другое. Как будто ты касалась чего‑то… большого. Темного. Но тебя это не пугает. Гермиона замерла, в руке бокал, в глазах что‑то дернулось. Луна продолжила: — Ты не хочешь рассказывать. Это хорошо. Секреты… как чешуя. Они блестят, если их не сдирать. — Я просто… не знаю, кто я сейчас, Луна, — выдохнула Гермиона. — Иногда — ведьма в платье. Иногда — чужая. Иногда — шлюха. А иногда… — она улыбнулась с болью, — …инвентаризатор зачарованных сундуков. Луна не смеялась. Она смотрела. Мягко, принимающе, как всегда. И медленно, почти нечаянно, потянулась к ней, взяла ладонь, переплела пальцы. — Я люблю тебя, Гермиона. Слова сказаны как дыхание. Без просьбы. Без ожидания. Гермиона замерла. Смотрела на неё — на эту девочку‑женщину, такую не от мира сего, но вдруг — такую точную, ближнюю, тёплую. — Я тоже тебя… люблю, — выдохнула она. — Но… — Не как Рон. Не как в романах. Просто — вот так. И она поцеловала её. Сначала легко, как лепестком. Потом — чуть дольше. Тёплые губы, мягкий выдох. У Гермионы защемило что‑то в животе. Может, от алкоголя. Может, от одиночества. Может… от того, что наконец кто‑то прикасался без доминантности, без претензий. Просто был рядом. Гермиона ответила. По‑настоящему. Открыла рот, впустила. Луна застонала негромко, ласково, и села ближе. Их тела соприкоснулись — грудь к груди, колени коснулись. Бокалы отодвинуты. Мир за дверью отступил. Пальцы Луны легли на её щёку, скользнули к шее, потом — ниже. Ласка была неторопливой, тёплой, как у воды, что никогда не обожжёт, но всё равно оставит след. Гермиона не остановила. Рука Луны нашла её грудь. Осторожно, ладонью, как будто изучала форму заклинания. Провела пальцами по ткани — через блузку — потом под неё, к коже. Прикосновение было без резкости. Но оттого — в сто раз чувственней. Грудь напряглась, сосок затвердел. Гермиона вздохнула, шепнув её имя — так, будто впервые произносила не как знакомую, а как желание. Луна улыбнулась. — Твоя кожа горячая. Как будто внутри у тебя — звезда. — Это, наверное, от вина, — прошептала Гермиона, но не отстранилась. — Нет. От тебя, — ответила Луна и легонько обвела кончиком пальца ореол, по спирали, по кругу. Сосок отозвался дрожью. Гермиона прикусила губу. Впервые за долгое время — она не притворялась. Не играла роль. Не доказывала. Она просто была. Она чувствовала тепло — не как пожар. А как костёр в зимнюю ночь. Мягкий, почти забытый. И когда Луна наклонилась, прикоснувшись губами к её груди — через лёгкую ткань — Гермиона не сказала «нет». Потому что хотела, чтобы кто‑то ласкал её так, как будто это — музыка. А не техника. Как будто она — не объект, а чувство.