White Mask

I guess you never know, someone you think you know

Can't see the knife when you're too close, too close

It scars forever when someone you called your friend

Shows you the truth can be so cold, so cold

I'd wipe the dirt off your name with the shirt off my back

I thought that you'd do the same, but you didn't do that

«Burning Down» by Alex Warren

🖤

Что за гребаный беспорядок. И виноват в этом сам Ин Хо. Не было необходимости присоединяться к маленькому восстанию Сон Ги Хуна. Не было необходимости стрелять в своих собственных охранников. Не было необходимости заходить так далеко, он не должен был позволять событиям заходить так далеко. Но. Он не ожидал, что Сон Ги Хун зайдет так далеко. Что-то в этом мужчине делает его слабым. Делает его глупым. Пистолет-пулемет, звякнув, падает и отлетает в угол спальни, когда он достает свой костюм из шкафа. У него совсем мало времени. Минута или две, не больше. Ему и так потребовалось по меньшей мере девяносто секунд, чтобы бегом добраться сюда, а Ги Хун подошел слишком близко к командному центру, чтобы чувствовать себя комфортно. По пути Офицер кратко проинформировал его. Потери. Урон. ВИПы недовольны. Недовольны и очарованы. Ядовитая смесь. Что-то горит в его груди при воспоминании о словах Офицера, о наказании, которое люди в золотых масках предложили для лидера восстания. Не смерть. Это было бы слишком милосердно. Ин Хо ругается, роняя маску, наклоняется, чтобы снова поднять ее, когда она обвиняюще смотрит на него снизу вверх. Есть ли у нас шанс? Мы сделаем это, если застанем их врасплох. Глупо. Со стороны Ги Хуна было глупо думать, что такое вообще возможно. Нет, это было наивно. Наивно и идеалистично. И все же он зашел так далеко. Дальше, чем Ин Хо предполагал в самых смелых своих планах на случай непредвиденных обстоятельств. Он знал, что ему следовало сопровождать Ги Хуна вместо игрока 390. Он должен был повести его по ложному следу, предложить неправильный путь, отвлечь, пока охранники устраняют беспорядок. Вместо этого он отпустил их и смотрел, как они уходят вместе, с неприятным ощущением в желудке, с густым запахом меди и дерьма в ноздрях. Запахом смерти. Если бы он не решил участвовать в Играх, он бы справился с этим. Если бы он не вмешивался, оставаясь в своей смотровой комнате, как послушный солдатик, он бы пресек всю эту операцию по щелчку пальцев. Здесь, наверху, об этом легче забыть. Разделить. Оцепенеть. Делать то, что должен. Там, внизу… Вспышки белого и бирюзового, игроки толкаются и кричат. Резкий горячий привкус крови на его губах, на языке, куда брызнули чьи-то внутренности. Бетон и чистящие средства. Слишком теплая куртка игрока, проклятая дешевая ткань, что прилипает к вспотевшей коже его спины и шеи. Ладони липкие. Белые цифры сверкают на груди… Поздравляем, игрок 132… Игрок 001… 132… Игрок 456… Верни меня в игру. Его плащ пахнет правильно. Как его кабинет. Бергамот и сандаловое дерево. Благовония. Сигаретный дым и виски. И его собственный аромат, оставшийся даже спустя половину недели, наполняющий подкладку из плотной ткани, словно… Добро пожаловать домой. С возвращением. Помни, кто ты. Даже если его руки дрожат, когда он натягивает плащ на себя, неуклюже и торопливо, одеревеневшими пальцами, никто не должен об этом знать. Перчатки скрывают запятнанные, будто ржавчиной, ладони. Скрывают дрожь. Надеть маску — все равно, что вдохнуть впервые за несколько дней. Он чувствует себя уверенным, застегивая ремешок, его внутренний мир обретает привычный баланс, когда он натягивает капюшон и запечатывает себя в кокон. Анонимный. Безликий. Безмолвный. Это похоже на бронежилет после обнаженной уязвимости формы игрока. Он возвращается, не дожидаясь, пока пульс успокоится; не теряя времени, присоединяется к Офицеру как раз вовремя, чтобы услышать по рации, как сдаются последние участники восстания. Он замедляется лишь перед последним поворотом, притормаживая на миг, чтобы выровнять ритм шагов. — Я сдаюсь, — раздается знакомый голос, но это не тот голос, не тот, к которому он прислушивается. Его сердце на мгновение подскакивает к горлу — где Ги Хун? Он не мог умереть, он не мог, Ин Хо дал четкие указания для охранников стрелять как минимум в десяти сантиметрах от игрока 456, он не мог… Жив. Он жив. Стоя на коленях, мужчина просто роняет свое оружие на пол, пока Ин Хо спускается по лестнице перед ним. Печально, что должно произойти дальше. Но ВИПы жаждут крови. И Ин Хо не может, не станет проливать кровь Сон Ги Хуна. Не тогда, когда они оба зашли так далеко. — Игрок 456. Тебе понравилось играть в героя? Жаль. Но это необходимо. Может быть, однажды Ги Хун поймет, почему. — Внимательно посмотри на последствия своей маленькой игры. Потому что он должен понять. В этом мире есть правила. Все имеет последствия. ВИПы обозначили свои требования. Они хотели, чтобы мятежников окружили и выставили напоказ, обнаженными, истекающими кровью, объектами для плевков, подставками для ожогов сигарами и других подобных мелких пыток, которые золотые маски могли придумать. А для лидера этого маленького восстания… Что ж… У ВИПов были требования для него тоже. Позже Ин Хо встретится с последствиями своего решения лишить их этого. Он отводит ствол пистолета в сторону, дает игроку 390 время попрощаться и нажимает на спусковой крючок.

_______________

Он ждет, пока прекратятся крики, прежде чем игрока 456 приведут в его кабинет. Немного времени для скорби вполне уместно. Как и ожидалось, он бросается на Ин Хо, едва увидев. В его глазах жажда убийства, он пренебрегает собственной безопасностью, игнорируя четыре пистолета, нацеленных ему в голову. Как и прежде. Но эти охранники хорошо обучены, им доверяют, и Ин Хо может не беспокоиться о том, что они позволят Ги Хуну навредить себе. Или объекту его яростной мести. Лицо Ги Хуна мокрое от слез и пота, и он кричит на Ин Хо, сопротивляясь крепкой хватке своих похитителей, обзывает его всеми самыми ужасными и мерзкими словами, которые только может придумать, выплевывая обвинения и ругательства. Ин Хо ждет, когда это прекратится. Не обращает внимания. Он должен мыслить стратегически. Он должен подготовиться, привести в порядок свой разум, сосредоточиться. Он не хотел делать это так скоро. У него было так много планов, так много тонких стратегий, способов подтолкнуть свое зеркальное отражение на правильный путь. Сейчас все это пошло прахом, став бесполезным перед лицом его абсолютно неудачного дня. Он делает глубокий вдох, небрежно сцепив руки за спиной, бесстрастно слушая, как Ги Хун медленно устает. В безопасности за щитом своей маски, Ин Хо ждет и строит планы. Это должно произойти сейчас. Это должно сработать. У них обоих заканчивается время. Ровный тон Офицера звучит в его ушах. ВИПы… недовольны. В конце концов, когда тирада мужчины затихает и он слишком устает, чтобы продолжать, Ин Хо приказывает своим охранникам отвести игрока 456 к креслу перед экраном, куда они молча его сажают. Едва охранники отступают, Ги Хун порывается встать, но Ин Хо ожидал этого. — Убей меня сейчас, и ты никогда не получишь ответов, — просто говорит он. Это работает. Он знал, что так и будет. Сон Ги Хун охотился на него три года, выслеживал его до его собственной машины, вызвался добровольцем на еще один раунд игры не для того, чтобы упустить шанс получить настоящие ответы… даже если это означает отсрочку того, что он считает правосудием. Кто ты? — требовал мужчина сквозь дым, снова и снова, пока сознание не покинуло его. — Кто ты? Кто ты? Ги Хун, застывший на середине движения между сидением и стоянием, оглядывает комнату. На его лице все написано. Ярость. Ненависть. Горе. Он оглядывается по сторонам, считая охранников, оценивая свои шансы. Он снова опускается на темную кожу кресла с выражением чистейшей злости на лице. — Свободны, — говорит Ин Хо охранникам, и ему приятно видеть, что ни один из них не замешкался, прежде чем подчиниться. Конечно, им было любопытно. Конечно, у них есть вопросы. Но он хорошо их обучил. Они знают, что ответы не для них. Ги Хун выглядит нервным, неуверенным… напуганным. Он пытается скрыть это, его фигура застыла в жестком прямоугольнике кресла, лицо исказилось в хмурой гримасе. Но Ин Хо заметил, как его взгляд метнулся к пистолету и обратно. Ин Хо не глуп. Он знает, как это место меняет людей. Знает, что лучше не оставаться безоружным в комнате с игроком. Даже у милого, всепрощающего Ги Хуна выросли клыки. — Не желаешь выпить? Это должно было застать Ги Хуна врасплох, и, судя по выражению его лица, так и получилось. Его брови сдвигаются. Такой открытый. Как ему удалось зайти так далеко? — Ты убил Чон Бэ, — говорит Ги Хун вместо ответа. Как будто он не может в это поверить, как будто думает, что если повторять это достаточно часто, то, возможно, это перестанет быть правдой. Ин Хо помнит, когда смерть для него была такой же чуждой. Двигаясь осторожно, готовый к тому, что Ги Хун в любой момент сорвется и вцепится ему в глотку, он с притворной беспечностью подходит к креслу и вытаскивает хрустальную пробку из графина с виски. Ги Хун отшатывается. Всего на сантиметр. Его взгляд жесткий и внимательный, пальцы вцепились в кожаные подлокотники, словно он изо всех сил старается удержаться от насилия. Ги Хун в полном беспорядке. Короткие волосы блестят от жира, голос сорванный и хриплый, форма игрока испачкана красным. От него разит едким потом страха. На плече поблескивает темное пятно. Ин Хо сразу заметил еще на лестнице. Похоже, это всего лишь царапина, но позже он пересмотрит записи камер, пока не найдет охранника, что выстрелил в него. Виновные будут уволены. Десять сантиметров, сказал он. Как они смели. Тихий плеск жидкости — единственный шум в звукоизолированной комнате. Резкий дымный аромат виски мешается с запахом войны. — Это было необходимо. Собственный голос кажется ему чужим. За четыре дня без маски он почти отвык от модулятора. Жилка бьется на виске Ги Хуна. Кожа обивки едва слышно скрипит под его ногтями. — Необходимо? Необходимо? Ты…! — Кто-то должен был умереть, — Ин Хо наполняет для себя второй стакан, ему снова больно, его трясет. Костюм хорошо это скрывает. Голос звучит ровно и твердо сквозь маску. — Конечно, ты должен это понимать. Кто-то должен понести ответственность. Естественно, ВИПы хотели, чтобы это был ты. Он поднимает стакан, размышляя, сможет ли выпить и вернуть на место маску достаточно быстро, чтобы Ги Хун этого не заметил. Не следует рисковать. Вместо этого Ин Хо покачивает янтарную жидкость, по-прежнему стоя у плеча Ги Хуна, на расстоянии вытянутой руки, достаточно близко, чтобы вмешаться, если он начнет вести себя неразумно. — Благодаря мне ты жив. — Это должен был быть я! — крик звучит напряженно из-за сорванных голосовых связок. Голова Ги Хуна, все его тело движется в унисон этому заявлению. Всегда такой выразительный. Когда-то его волосы развевались от силы его убеждения. — Это должен был быть я! Необходимо выпить. Ин Хо отступает к спинке кресла, останавливая Ги Хуна, приставив пистолет к его виску. Щелкает предохранитель. Он видит, как по горлу Ги Хуна бегут мурашки, и сам чувствует странный холод. — Подожди, — коротко приказывает он. — Если не хочешь, чтобы наш разговор закончился прямо сейчас. Это испытание. Ги Хун обернется? Насколько сильно он хочет получить ответы на свои вопросы? В левой руке пистолет, в правой — стакан с виски, Ин Хо старается дышать ровно, подталкивая стакан под маску, немного сдвигая ее набок на несколько решающих мгновений, чтобы принять лекарство. Ги Хуна вздрагивает всем телом, когда слышит щелчок стекла о пластик, скрежет материалов, столкнувшихся в одной точке пространства. Но его голова остается неподвижной. Взгляд прикован к темному экрану телевизора прямо перед ним. По шее Ги Хуна стекает капелька пота. Ин Хо хочет увидеть больше, чем позволяет маска. Жар алкоголя бодрит, действуя, точно пощечина. Вернув на место маску, он завершает свой круг, двигаясь, точно хищник, получая какое-то маленькое ехидное удовлетворение от того, как мужчина напрягается и ерзает. Вернувшись к столу, Ин Хо опускает пистолет на видное место, сбоку, прежде чем взять второй стакан рукой в перчатке. Он не может объяснить, почему это не мог быть Ги Хун. Почему он не может отпустить этого мужчину, не может позволить ему умереть. Это что-то, что он не может полностью объяснить даже самому себе, не говоря уже о Ги Хуне. Вместо этого он предлагает стакан. Ги Хун принимает его и разбивает вдребезги у их ног. Не впечатленный, Ин Хо достает точно такой же стакан из тележки с напитками и наполняет его. Протягивает. Ги Хун смотрит на него. — У меня их много, — сухо произносит Ин Хо, словно бы говоря: ты хочешь разбить и этот? Пожалуйста. Я могу заниматься этим весь день. Ги Хун отворачивается. — Я не нуждаюсь в твоих подачках, — бормочет он. Ин Хо видит, что его взгляд направлен на лежащий на углу пистолет. Наблюдает, как мысли отражаются на этом лице, более жестком и резком, нежели три года назад, постаревшем не по годам. Ин Хо ставит стакан прямо перед ним. — Если передумаешь. Ги Хун раздумывает, не схватить ли пистолет. Ин Хо видит, как выражение его лица меняется. Он мельком смотрит, где пистолет лежит, отводит взгляд, осматривает остальную часть комнаты, как будто этот взгляд был случайным. Он думает. Ин Хо находится между ним и оружием. Может он перескочить через кресло, увернуться или одолеть Ведущего и заполучить пистолет? Что тогда? У него были завязаны глаза по дороге сюда. Он даже не представляет, куда идти. А что он может сделать с одним пистолетом против дюжины охранников, даже если ему удастся убить своего противника? Все так ясно написано в глазах этого изможденного мужчины. Ин Хо придется научить его носить маску иного рода. Скрывать истинные мысли. Карие глаза возвращаются к маске Ведущего, челюсти сжимаются. И, наконец, он откидывается на спинку кресла. Не расслабляясь, ни в коем случае, просто… принимая ограничения. Пока что. Ин Хо чувствует, как напряжение в его груди ослабевает, когда Ги Хун с выражением негодования откидывается на спинку. Он машинально поднимает одной рукой стакан с виски. Это бóльший прогресс, чем Ин Хо мог себе представить. Он опускается на корточки, упирается локтями в колени и наклоняет голову, чтобы рассмотреть своего пленника, будучи с ним на одном уровне. Непрошенное желание сжимает мышцы в его груди. Он молча проклинает себя, злясь на собственную мягкость. Хван Ин Хо — Ведущий. Его больше не трогают ни мольбы, ни слезы. Он отстраненный, холодный. Он не поддается эмоциям, когда его работа требует строгой практичности. Но этот мужчина, это ничтожество, который так сильно заботится буквально обо всех, пробирается под кожу Ин Хо, даже не пытаясь это сделать. В мире есть еще лишь один человек, который когда-либо достигал этого. Он хочет, чтобы Ги Хун улыбнулся ему. В этом вся суть, маленькая и острая, как сливовая косточка, что режет его изнутри. Он хочет, чтобы это каменное выражение лица исчезло, сменилось чем-то приветливым. Теплым. Неуверенным. Так, как раньше он смотрел на Ин Хо. Нет. Так, как он раньше смотрел на Ён Иля. Этот новый вечно нахмуренный Ги Хун смягчался, когда смотрел на Ён Иля, морщинки в уголках глаз разглаживались, годы стирались, как старая краска, и Ин Хо видел проблеск того мужчины, который широко улыбался в камеру на первой его игре. Теперь, когда эти угольно-карие глаза обращены на него, они холодны и тверды, будто кремень. Он выглядит старым, сидя в этом кресле. Старым и измученным, изможденным, весь из жестких углов и твердых линий. С остриженными локонами он выглядит строже, серьезнее. Ин Хо хочет видеть, как локоны снова отрастут. Хочет нарисовать эти глупые выражения, изучить их, проанализировать. Хочет зарыться руками в грудь Ги Хуна, пока не найдет то, что движет им. Хочет окружить этого мужчину роскошью, замещая страх, дать ему лучшее, увидеть его одетым в черный и золотой. Хочет показать ему новую реальность, его реальность. Все должно быть не так. Ты мог бы стать гораздо большим, — думает Ин Хо, подавляя охватывающий его трепет, когда он представляет эти руки, сжимающие его горло, а не стакан виски. — Я мог бы сделать для тебя гораздо больше. В этом-то все и дело, не так ли? Потенциал. Ин Хо думает о себе как о мужчине, которого не так-то легко вывести из себя, но Сон Ги Хун не перестает его удивлять. В нем есть неожиданная глубина, сила, упорство. Огонь. Я мог бы вытащить тебя из грязи этого места, сделать тебя чем-то настоящим. Кем-то могущественным. Чем-то великолепным. Он судорожно сглатывает, чувствуя неожиданную сухость в горле. Осторожно. Осторожно. — Ты доставил мне много проблем, — говорит он как Ведущий. Ему необходимо продолжать разговор с Ги Хуном, поддерживать его интерес, пока он не сможет наметить их путь и вывести его. — Я бы мог сказать то же самое, — парирует Ги Хун, но он уже потерял запал. Слова звучат устало. Словно он уже слишком истощен, чтобы продолжать сопротивляться. Какое разочарование. — Ты выбрал это, — напоминает Ин Хо. — Ты попросил меня вернуть тебя в это место. — Я же просил тебя не вешать мне лапшу на уши, — рычит Ги Хун, и, вот он, этот огонь. Ин Хо грел бы свои заледеневшие руки у этого пламени всю оставшуюся жизнь, если бы Ги Хун… Он резко обрывает эту мысль. Всю оставшуюся жизнь? Он знает, что это не так. Почему этот мужчина делает его таким глупым? Все происходит быстро. В какой-то момент Ин Хо наблюдает, как Ги Хун поднимает стакан, чтобы сделать глоток. В следующий миг — резкое движение, и все еще сжимающая стакан рука Ги Хуна устремляется к лицу Ин Хо. Ин Хо может поймать стакан, но не жидкость, и его глаза горят, когда алкоголь попадает на них сквозь прорези глазниц маски. Он не успевает издать ни звука, прежде чем Ги Хун оказывается рядом. Ослепленный, ругающийся, с глазами, которые щиплют и слезятся из-за залившейся под маску жидкости, Ин Хо сбивает на пол их обоих. Подальше от пистолета, перекатываясь прямо по осколкам и пролитому виски. Он бы солгал, сказав, что не ждал этого. Быть может, надеялся. Они катаются, сцепившись, будто уличные коты. Ги Хун горячий и тяжелый, громоздкий, извивающийся, цепляющийся и рычащий. Поднос с напитками дребезжит, когда они цепляют его, едва не опрокидывая, а затем Ин Хо поднимается, запыхавшийся, весь в синяках, с готовностью принимающий град небрежных ударов, которыми уже осыпает его Ги Хун. Это возбуждает. На один прекрасный миг они оказываются на равных — Ги Хун, грубый и необученный, и Ин Хо, захлебывающийся и наполовину ослепленный. Тем не менее, он парирует каждый удар Ги Хуна, перехватывает его кулаки ладонями в перчатках, блокирует удары в голову и по почке. Ги Хун научился паре новых приемов со времен своих первых игр. Он знает, как стоять, как защищаться, как атаковать. Это как видеть его с пистолетом-пулеметом, перекинутым через плечо, как сделать хороший глоток виски, — это зажигает пламя внутри Ин Хо. Звук уведомления в наушнике. Охранники снаружи услышали звук борьбы. Они спрашивают, следует ли им вмешаться и помочь разобраться с проблемой. — Не вмешивайтесь, — шипит он, нажимая на кнопку связи ровно настолько, чтобы удержать их на расстоянии, прежде чем аккуратно уклониться от очередного удара. Ги Хун слышит это. Его глаза сужаются, взгляд скользит по длинному хромированному коридору к двери и обратно. На мгновение они замирают, сжавшись в ожидании, тяжело дыша. А потом, словно горе и ярость прорвали дыру в его горле, Ги Хун рычит. И делает выпад. Это близко, мокро от пота, интимно. Маска сбивается. Неспособный видеть, Ин Хо сражается на ощупь, ориентируясь на звук, спотыкаясь. Пальцы сжимаются. Зубы впиваются в плоть. Один особенно меткий удар вбивает край маски ему в лицо, и он чувствует, как острый пластик впивается и ранит кожу. Он хотел стать своего рода боксерской грушей, которая бьет в ответ, позволить Ги Хуну выместить свою злость до того момента, пока не придет время положить конец этой глупости. Ин Хо гораздо лучший боец. Это неопровержимый факт. Он может прекратить это, когда захочет. По крайней мере, он убеждает себя в этом, когда Ги Хун крепко хватает его за лацканы серого плаща и швыряет о геометрическую стену коридора, вторгаясь в его пространство с криком: — Ты убил их! ТЫ УБИЛ ИХ ВСЕХ! — Тогда убей меня, — провоцирует Ин Хо, чувствуя, как пульс бьется в кончиках его пальцев, внутри все переворачивается. Он хочет увидеть, насколько изменился Ги Хун. — Отомсти. И снова эта заминка. Осознание в глазах Ги Хуна. Как и тогда, когда Ин Хо приподнял свою маску, чтобы сделать глоток. Как когда Ги Хун взглянул на дверь. Это доходит до Ин Хо в момент леденящего душу осознания. Он забыл о своем отражении в темном экране телевизора, когда делал тот глоток. Он знает, что случится, за миллисекунду до того, как все произойдет. Его так сильно бьют спиной о неровную стену, что он чувствует, как в позвоночнике что-то слегка смещается, предплечье Ги Хуна врезается ему в ключицу прямо под горлом, и Ин Хо вскидывает руки, чтобы удержать маску. Слишком поздно. Прохладный воздух овевает его все еще влажное лицо, когда маска сдвигается на дюйм. Он напрягается, пытаясь натянуть кусок тонкого пластика обратно, прижать его к лицу, но противник побеждает: Ин Хо беспокоится о том, что кто-то из них пострадает. Ги Хун — нет. Сокрушительное давление предплечья Ги Хуна исчезает с его груди, но вес маски будто удваивается. Руки Ин Хо дрожат, мышцы разрываются, будто в извращенной борьбе в армрестлинг. Это длится всего лишь миг, один удар сердца. Яростная и молниеносная потасовка, когда они хватают друг с друга, ударяя и швыряя о стену, а потом все заканчивается. Его лицу холодно. Его руки болят. Ги Хун прямо перед ним, сжимая в одной руке маску Ведущего, абсолютно потрясенный, а Ин Хо стоит, прислонившись к стене, волосы упали на его лицо, он вспотел под плотным плащом. Шок начинает ослабевать, предательство проступает изнутри, но Ин Хо это не волнует. Ему все равно, что бы ни говорила пронзительная боль в груди. — Ён Иль, — шепчет Ги Хун. Это что-то среднее между тяжелым дыханием и кашлем, пустота и оцепенение, и Ин Хо сосредотачивается на том, чтобы сохранить невозмутимое выражение лица. Он не знает, сработает ли это. Затем приходит ярость. Ги Хун удваивает атаку. С Ги Хуном никогда ничего не бывает легко. Они вместе кружат по комнате. Захват и отступление, ложный выпад и удар. Будто танец. Дикий, безжалостный танец ударов, тычков и глухих звуков, когда кулак встречается с телом. Ин Хо делает все, что в его силах, водит Ги Хуна по кругу, слишком поглощенный текущим моментом, чтобы думать о дальнейшей стратегии. В голове звенит. Он провел хороший удар в плечо Ги Хуна, в его раненую руку, и он не гордится этим, но это дало ему драгоценные секунды для того, чтобы… А затем Ги Хун хватает скользкой от пота рукой горлышко графина с виски. При звуке бьющегося стекла накатывает неподдельный страх, обжигающе горячий и неожиданный. Ин Хо находится в двух местах, в двух временах, одновременно лицом к лицу с объектом своей одержимости и игроком 048, у него двоится в глазах, когда он в самый неподходящий момент заново переживает то, что пытался похоронить. У него остался шрам на руке после попытки игрока 048 пустить ему кровь в третью ночь в общежитии много лет назад. Быть может, они убьют друг друга здесь, думает он, и эта мысль совсем не вызывает страха. Это было бы уместно. Он понимает, что все кончено, когда его ботинок опускается на что-то маленькое, твердое и круглое. Стеклянная пробка графина. Сила тяжести за долю секунды швыряет его на пол, и в тот же миг Ги Хун оказывается сверху, прижимая к земле. Одной рукой он хватает его за волосы, а другой прижимает зазубренный край самого большого осколка к его горлу. Даже спустя все эти годы инстинктивный крик все еще поднимается в нем, когда стекло начинает царапать кожу. Он сдерживается. Он не собирается кричать или умолять. Этого достаточно. Ги Хун на его груди тяжелый и мокрый от пота, его лицо дикое, взгляд острый и напряженный, импровизированный нож вжимается сладко и мучительно все глубже в плоть горла. — Ты хорошо сражался, — гордо бормочет Ин Хо, прежде чем лезвие успеет коснуться его голосовых связок. Но этого не происходит. Ги Хун не торопится. Вместо этого он смотрит вниз, но не в лицо Ин Хо, а на его левое плечо. На номер 001, выглядывающий из-под плаща Ведущего, который расстегнулся и порвался во время их потасовки. Ги Хун нависает над ним, сжимая оружие в окровавленной руке, и режет осколком себя так же, как режет Ин Хо. А под ним его друг, его погибший друг… Рука дрожит. Стеклянное лезвие соскальзывает. Свежий порез заставляет Ин Хо вздрогнуть, совсем немного, глаз дергается, когда теплые капли начинают щекотать кожу его шеи. Два игрока, одетые в темно-бирюзовый, сражаются насмерть на усыпанном осколками полу. 001 и 456, окровавленные и избитые друг другом. Ги Хун отшатывается. Острие стеклянного ножа отодвигается, оружие опускается, когда он смотрит на потного, растрепанного Ин Хо. Отражение золотой люстры мерцает в темных глазах Ги Хуна, точно желтая луна, и взгляд Ин Хо опускается, — немного, всего на миг, — скользит по окровавленному подбородку Ги Хуна и его губам, а затем снова поднимается… — Ён Иль, — повторяет Ги Хун густым, точно смола, голосом. — Ты… Ты жив. Ты один из них. Ты — он. Ты убил моего лучшего друга. Ты не мертв. Ты солгал мне. Как ты мог. Как ты посмел. Ин Хо облизывает губы. — Потерял запал? — подначивает он, но мягко. Больше по привычке. В какой-то миг он задается вопросом, хватит ли это Ги Хуну, чтобы убить его. Вместо этого Ги Хун отбрасывает стеклянный нож, будто тот обжег ему руку. Он разбивается где-то позади них. — Ты этого не стоишь, — рычит он, но не двигается с места. Его колени обхватывают Ин Хо с обеих стороны, удерживая на месте, будто ему некуда больше идти. Взгляд скользит по его лицу, снова, снова и снова, но в нем больше нет жажды крови. Игрок 456 хочет закончить игру. Сон Ги Хун не убийца. Слова вырываются у Ги Хуна в последнем яростным рычании: — Кто ты? И в этот раз, лежа на блестящем черном полу в луже отраженного золотого света, словно истекая драгоценной, а не красной кровью, он отвечает: — Хван Ин Хо. И, будто это были волшебные слова, будто чары развеялись, Ги Хун встает, смотрит на него сверху вниз, затем переводит взгляд на глубокую рану на своей ладони, будто только сейчас осознав, что она там есть. Он выглядит виноватым. Несмотря ни на что, он сожалеет о пролитой крови. Несмотря на то, что это его злейший враг. Словно в трансе, словно это все, что он может сказать, Ги Хун бормочет, не поднимая глаз: — Твой брат ищет тебя. — Я знаю. — Ты лгал мне. — Знаю. — Почему? Он слышит всю боль в этом «почему?». Ин Хо медленно, скованно садится, и мелких травм у него намного больше, чем вчера. Ги Хун ничего не делает, только смотрит остекленевшим взглядом, как он поднимается. Шок, по всей видимости. Его организм начинает отказывать от перегрузки, а они не могут допустить этого. Ин Хо нуждается в нем здесь, настоящим, осознающим. Ему нужно, чтобы он понял. И, возможно, это его последний шанс попытаться. ВИПы хотят, чтобы Ги Хун был мертв к завтрашнему дню. Точнее, они хотят, чтобы его доставили к ним как заколотого поросенка, обнаженного и связанного по рукам и ногам, с яблоком во рту, чтобы они могли делать с ним все, что заблагорассудится, прежде чем публично избавиться от него. Ин Хо пришел в ярость, когда услышал это. Только не его Ги Хун, на которого он потратил столько времени и усилий, который на самом деле мог понять его, быть равным, который так чертовски хорош несмотря ни на что, который только начинает понимать точку зрения Ин Хо. Он не может позволить этому ускользнуть от него. Он почти поймал его. У него почти получилось. Он никогда бы не допустил, чтобы все зашло так далеко, чтобы было потрачено столько ненужной крови и пуль, если бы не видел ни малейшего шанса, что это сработает. Ги Хун. И — он видит. Он на самом деле видит это. Перемены. Тонкие. Постепенные. Сон Ги Хун упрям. Как только он вбивает что-то себе в голову, не поможет и гвоздодер, чтобы извлечь это. Но Ин Хо наблюдает за ним. Осторожно. Как хищная птица, или как курица-наседка — в любом случае, его маленький фарс обеспечил место в первом ряду, позволяя увидеть именно то, на что надеялся: Ги Хун начинает понимать. Видеть картину в целом. Вы хотите сказать, что нам нужно пожертвовать несколькими людьми ради общего блага? Он почти у цели. Если Ин Хо сможет подтолкнуть его еще немного… — Давай поговорим. Он берет себя в руки и, стараясь держаться как можно увереннее, ковыляет к своему столу, по пути забирая пистолет. С благодарностью опускается в знакомое кресло. В ящике стола лежит еще одна бутылка виски. Получше. Он устало достает ее. Адреналин спадает, оставляя взамен изматывающую усталость. Ги Хун — дикий, осторожный, готовый укусить зверь, но явно и неоспоримо заинтригованный. В конце концов, перед ним человек, ради которого он проделал весь этот путь. Мужчина, за которым он охотился в течение трех лет, мужчина, чтобы добраться до которого он потратил так много усилий — начиная от сотрудничества с «Саншайн Кэпитал», заканчивая восстанием. Ведущий. И теперь появился реальный шанс поговорить с ним — не через передатчик в виде свиньи-копилки, без маски, и без чего-либо, что стояло бы у него на пути. Они оба прекрасно знают, что Ги Хун не отступит. Он и не собирается отступать. Он садится. Смотрит на Ин Хо через пустую поверхность стола так же, как смотрел на Вербовщика меньше недели назад. Ин Хо наблюдал за этим в прямом эфире с неослабевающим вниманием. Естественно, скрытая камера в галстуке Вербовщика была включена во время этой встречи. Как обычно. Мера предосторожности, в том числе, полезная для сохранности информации, хотя ее истинная цель — унижение. Демонстрация того, что каждый игрок получает пощечину за шанс выиграть деньги. Способ унизить их всех, напомнить, что все они находятся на одном игровом поле. Ин Хо помнит всплеск возбуждения, интереса, и чего-то еще, когда он увидел, как Сон Ги Хун приставляет револьвер к собственному виску. Один раз. Второй. И — всякий раз — пустой щелчок. В чем дело? Твои мысли начинают путаться? Позволь угадать, о чем ты сейчас думаешь. «Пистолет у меня в руке. К черту правила. Нажми на курок раз или два, и голова этого парня разлетится». Разве не так? Сон Ги Хун приставил дуло пистолета к собственной голове и нажал на спусковой крючок. Вот тот, кто понимает правила, — подумал тогда Ин Хо. Они похожи, эти двое. Может быть, трое, но Вербовщик мертв — он вздыхает и мысленно добавляет это к длинному списку того, что нужно будет сделать после всего этого. И в любом случае, Вербовщик никогда по-настоящему не смог бы понять ни одного из них. Он не участвовал в Играх. Не выигрывал. Он не возвращался. Ин Хо берет пистолет, который собирался убрать в ящик стола. — Вот, — без церемоний, он кладет оружие на стол и толкает в сторону Ги Хуна. — Спроси меня о чем хочешь. Если сочтешь мои ответы неудовлетворительными, убей меня. Пустое лицо Ги Хуна меняется, сомнение и растерянность проступают в его нахмуренных бровях над глазами избитого щенка. Он нерешительно поднимает пистолет. Проверяет патроны и приподнимает бровь, когда действительно их находит. Ин Хо пристально смотрит на него. Ги Хун делает глубокий вдох, словно пытаясь успокоиться. — Что происходит внизу? Конечно. Конечно, это его первый вопрос. — Охранники подавляют остатки сопротивления. Ги Хун с несчастным видом проводит свободной рукой по лицу. — Кто… Кто остался? Ин Хо тянется к монитору на краю стола, останавливаясь, когда Ги Хун поднимает пистолет. Он дерганый. Нервничает. Его лицо побледнело, ткань игровой формы потемнела от пота. Должно быть, ему больно. Рука. Не обращая внимание на направленное ему в лоб оружие, Ин Хо наклоняет экран монитора так, чтобы Ги Хуну было видно, и выводит актуальные данные. Ги Хун с тревогой изучает цифры. Губы сжимаются в жесткую линию, когда он подсчитывает потери. Почти все участники так называемого восстания погибли. Игроки 120 и 388 чудом вернулись в относительную безопасность общежития. На другом экране охранники с оружием наготове держат оставшихся игроков под контролем, готовые к новой стычке. Сегодня ночью никто не будет спать. Ги Хун считает потери игроков, Ин Хо — охранников. По мере поступления отчетов их число растет. Он подавляет желание снова вздохнуть. Несколько из этих смертей произошли по его вине. Он испытывает бóльшее облегчение, чем готов был признать, когда замечает игрока 222, крохотную и круглую, прижавшуюся к игроку 149. Глаза Ги Хуна полны отчаяния, когда он спрашивает просто и мрачно: — Почему? — Мне нужно больше подробностей. Не смешно. Дуло пистолета снова направлено на Ин Хо: — Зачем притворяться? Зачем обманывать м… нас? Ин Хо приподнимает бровь: — Ты действительно думаешь, что я позволил бы тебе вернуться в игру без присмотра? Зная, на что ты способен? — Ты все равно наблюдаешь за нами отсюда. Это правда, и Ин Хо склоняет голову. Он раздумывает о том, чтобы снова налить себе виски, но через мгновение забывает о приличиях, и, открутив крышку, подносит тяжелую бутылку к губам. Когда обжигающий напиток попадает в его горло, он одобрительно морщится и подталкивает бутылку, как до этого пистолет, прямо по столу. — Этого недостаточно, — говорит он, и он ненавидит то, что это звучит как признание. Ему необходимо больше. — Я должен был присматривать за тобой внимательнее. На случай, если ты попытаешься сделать что-то подобное. Но это еще не все, и они оба знают. Тогда зачем так рисковать? Зачем подвергать себя опасности? Зачем помогать восстанию? — И? — Ги Хун подначивает его. Сдавшись, он берет бутылку левой, свободной от пистолета рукой, немного неуверенно поднимает ее, чтобы сделать глоток. Его взгляд немного светлеет, когда алкоголь попадает на язык, брови удивленно приподнимаются, и Ин Хо сдерживает ухмылку. Это хорошо. Он знает. Тебе больше не нужно пить соджу из ближайшего магазина, — думает он. — Я могу предложить тебе гораздо больше. Просто выслушай меня. Ги Хун делает еще один глоток, прежде чем отодвинуть бутылку. На стекле остается красное пятно. Им придется что-то сделать с его рукой. Ин Хо глубоко вдыхает, делая вид, что смотрит на мониторы, и размышляет. Он не думал, что ему так скоро придется все объяснять. Все это слишком быстро. — И, — медленно признает он. — Потому что я хотел встретиться с тобой. Ги Хун моргает. — Со мной? Кивок, и еще один глоток виски. Ин Хо начинает больше чувствовать себя самим собой. Ги Хун качает головой, будто это немыслимо, что он мог стать объектом чьего-либо интереса. Будто не знает, насколько он необычный, насколько он особенный. — Почему я? Ин Хо не может сдержать сухой смешок: — Думаешь, кто-то еще вернулся после выигрыша? — он слегка подается вперед, удерживая изумленный взгляд Ги Хуна. — Хочешь знать, сколько победителей когда-либо возвращались на этот остров? Двое. В глаза Ги Хуна вспыхивает огонек. Он задумчиво склоняет голову. — Есть еще кто-то? Ин Хо снова хочет рассмеяться. Удивительно, что Ги Хун до сих пор этого не понял. — Мой номер был 132, — говорит он. Это звучит тихо. Понимание, что вспыхивает и расцветает в глазах Ги Хуна — зрелище прекраснее любого изделия из золота или хрусталя. Ин Хо пожимает плечами. Он чувствует себя слишком уязвимым. Возможно, все дело в его неприкрытом лице. Даже после того, как он сыграл Ён Иля, все еще непривычно, что кто-то может видеть его выражения. — Вот почему. Молчание между ними затягивается, долгое и тяжелое. В конце концов Ги Хун ругается. И снова ругается. Берет бутылку и залпом опрокидывает в себя содержимое. Он, похоже, не настроен на разговор, и Ин Хо прекрасно понимает, что их невидимые песочные часы на исходе, поэтому давит: — Видишь? Мы одинаковые. — Нет, — тут же усмехается Ги Хун. — Я не такой, как ты. — Хорошо, — он еще не готов. Но это уже прогресс. Ин Хо откидывается на спинку кресла. — Еще вопросы? Он мгновение думает, прежде чем… — К чему этот спектакль? Передатчик, это… — у него перехватывает дыхание, и он не заканчивает фразу, слегка помахивая револьвером, как бы говоря, сам знаешь. — Почему бы просто не… — Я думал, у меня будет больше времени, — Ин Хо снова пожимает плечами, хмуро глядя на стол между ними. — Короче говоря, твоя маленькая выходка нарушила мои планы. Ги Хун снова начинает злиться, его дыхание учащается. — И ты позволил нам все это сделать только для того, чтобы… что? Просто доказать свою правоту? — под конец он начинает кричать, привставая со своего места и указывая пистолетом на дверь. Туда, где произошла бойня. — Погибли люди! — С обоих сторон, — напоминает ему Ин Хо. — Потому что ты нарушил правила. — Ой, не надо… Ин Хо поднимает руки, чтобы остановить новую тираду: — Пожалуйста. Выслушай меня. Ты для этого проделал весь этот путь. В глазах Ги Хуна бушует конфликт. В конце концов, он снова опускается в кресло. — Говори.