White Mask

Mama always told me that I was too naive,

Gave away my trust for pennies.

I said don't you worry,

Didn't think that I'll be

Broken down and crying 'help me.'

Wrecked? Check.

Heart? In debt.

All you do is come around,

Just came here to collect.

Wrecked? Check.

Heart? In debt.

Don't you know that I cried tears of gold for you?

I sit here poor for you

Collect my pennies and my dimes

That's why you love it when I cry.

Platinum love for you

I'd give no less for you

Generosity is my enemy

So I'm broke and your heart's rich

Because of me.

«Tears of Gold» by Faouzia

🤍

Ги Хун присаживается на краешек роскошного кожаного кресла, а напротив него — оживший О Ён Иль. Это самый жестокий из приемов — дать ему союзника, друга, кого-то, с кем он почувствовал связь, а затем отнять, только чтобы показать, что все это было какой-то тщательно продуманной игрой понарошку. Ладно. Возможно, не... все. Ги Хун может быть невнимательным и медлительным, он это знает, но его мать не вырастила полного идиота. Да, конечно, ему может не хватать здравого смысла — сегодняшний день доказал это больше, чем любой другой, — но он увидел в Ён Иле настоящую человечность. Так ведь? Не может же он действительно быть настолько глуп, чтобы не уловить разницы? Теперь, вспоминая, он видит то, на что не обращал внимания раньше. Комментарии, взгляды. То, как Ён Иль предостерегал от восстания. То, как Ён Иль посмотрел на него сквозь ресницы, когда Ги Хун протянул ему ту обойму. Да. Теперь он это понимает. Но он увидел и кое-что еще. Это не беспокоило бы его так сильно, если бы он не видел этого и здесь. Сейчас. Человек, все еще живой, где-то глубоко внутри этого сочетания крепкого тела и красивого лица. Черт, все было бы намного проще, если бы его там не было. Если бы человек исчез, и осталась только плоть. Но это не то, что он увидел в общежитии, когда Ён Иль пришел к нему и рассказал о больной жене, о нерожденном ребенке, о том, что он должен спасти их любой ценой. Ги Хун — отец. Независимо от того, как долго он не увидит свою дочь, он всегда будет следовать этому инстинкту. И он увидел отражение этого в мужчине той ночью. Он ошибается? Этот Ён… этот Хван Ин Хо гораздо более талантливый актер, чем он себе представлял? Существует ли вообще его жена? Все это не имеет смысла. Однако были и другие моменты… Довольно, — строго говорит Ён Иль, когда игрок номер 100 начинает возмущаться, и встает между ним и Ги Хуном… Обнимая друг друга за плечи, они выкрикивают слова поддержки другим командам по пентатлону… Я все еще доверяю вам… Колени их слегка соприкасаются, когда они сидят на двухъярусной лестнице, повернувшись друг к другу, чтобы поговорить, — надежное укрытие в темной и враждебной ночи. Я бы хотел поиграть с вами, если вы не против. Взгляды встречаются в толпе во время игры на карусели, облегчение увидеть друг друга живыми… Я буду играть в то, что вы выберете для меня, Ги Хун. Сильный, чистый голос Ён Иля, словно удар хлыста, перекрывает гул толпы, умоляя игроков образумиться. Я искренне надеялся, что у тебя будет хорошая жизнь. Все это было постановкой? Все это было ложью? Каждое слово, каждое прикосновение, каждый взгляд? Его зубы так сильно сжимаются, что болит челюсть. Доброе сердце Ги Хуна доставило ему в жизни гораздо больше неприятностей, чем он хотел бы признать. И да, он может быть идиотом. Но подобное признает подобное, и, несмотря на все неопределенности, Ги Хун знает, знает абсолютно точно, что мужчина перед ним был игроком в Игре. Настоящим игроком в свое время. Эта уверенность эфемерна, неуловима. Он не может понять, в чем именно это проявляется. Все пустоты в Ён Иле заполняются темным силуэтом заклятого врага Ги Хуна, приобретая слишком знакомые очертания. Он видит это в зеркале каждый день. Видишь? Мы одинаковые. Ужасная правда в том, что он понимает. Он понимает, как такой человек, как он — никто, игрок, победитель, которому больше не к чему возвращаться домой, — может в конечном итоге стать Ведущим. Как только вступаешь в игру, по-настоящему уйти уже невозможно. Пыль, пыль, пыль, пыль, — его мозг выдает на английском старое стихотворение, которое он старательно зубрил в те дни, когда пытался подучить язык ради Га Ён, — от шагающих сапог. И отпуска нет на войне. То же самое происходит с солдатами, которые слишком долго воюют и не могут приспособиться к мирной жизни. Вечно плывут по течению. Вечно преследуются. Крови может быть не так уж много, прежде чем она запятнает навсегда. Это место, эти игры, люди, которые здесь погибли… Больше ни одному из них некуда вернуться. Ён Иль дергает за кончики пальцев глянцево-черных перчаток Ведущего, ослабляя, чтобы можно было снять. На его ладонях ржаво-красные разводы. Ги Хун ненавидит этот живой труп перед ним. Он хотел бы ненавидеть его сильнее. Он хотел бы, чтобы ненависть была всем, что он чувствовал. — Я думаю, — начинает Ён-Иль-Хван-Ин-Хо. — Что будет справедливо рассказать, с чем ты столкнешься. — Он аккуратно складывает перчатки и убирает их в ящик стола. — ВИПы попросили доставить тебя к ним завтра утром связанным и с кляпом во рту, чтобы они могли выместить на тебе свое недовольство. Ги Хун чувствует волну головокружительного страха. В груди и руках зарождается дрожь. — Вскоре после этого, — продолжает Ведущий. — Они хотят твоей смерти. Теплые карие глаза не отрываются от Ги Хуна. Глаза Ён Иля. Это не справедливо, насколько это чудовище-оборотень сейчас похож на его друга. Как знаком этот легкий изгиб бровей. Это напоминает игрушку, которую ребенок разобрал на части и собрал заново; голова храброго, обаятельного Ён Иля прикреплена к фигурке злодея. И все же под этим проклятым темным плащом мерцают бирюзовый и белый цвета. Как переливчатое мелькание плавников в темной воде. — Я не хочу этого, — Ведущий сначала сжимает, а затем разжимает руки, раздраженно выдыхая сквозь зубы. — Будучи… до недавнего времени недоступным, я только что получил сообщение. — Беспокойные руки сжимаются сами по себе, пальцы переплетаются, как бы предотвращая дальнейшее движение. — Как я уже сказал, я думал, у меня будет немного больше времени. Ах. Так вот почему погиб Ён Иль. Возможно, Ведущий хотел оставаться в тени, в безопасности за кулисами, до подходящего момента, чтобы осуществить ту гнусную месть, которую продиктовали ВИПы. Вместо этого он решил — по всей видимости — вмешаться. Чтобы спасти жизнь Ги Хуна. В этом нет никакого смысла. Все это не имеет смысла. Ги Хун сглатывает. Мускусный привкус виски оседает у него во рту, на языке и зубах. Он чувствует тошноту, озноб, словно его тело истощено до предела. Теряя сознание от обезвоживания, голода и переизбытка адреналина, он не может заставить себя скрыть комок в горле. — И я должен в это поверить? Это вызывает первую настоящую вспышку эмоций на возмутительно спокойном лице с тех пор, как они сели за стол. Ведущий отвечает слишком быстро, в его словах сквозит раздражение: — С пистолетом у моей головы? Да. Дуло пистолета тяжело упирается в стол, устроившись с непринужденной готовностью в руке Ги Хуна, словно змея, которая может проснуться и нанести удар в любой момент. На оружии масло и грязь битвы. Глаза Ги Хуна сужаются. — Ён Иль, — только и говорит он. В словах сквозит обвинение. — Я никогда не лгал тебе. — Чушь собачья. — Я этого не делал. Только имя. Ги Хун обдумывает это. Заставляет свой перенапряженный мозг вернуться к воспоминаниям, которые затемняются дымкой боли. — Твоя жена, — отмечает он. Конечно, она не настоящая, иначе этот мужчина был бы сейчас с ней в больнице. Или он еще более предосудителен, чем Ги Хун думал. Ведущий вздрагивает. Едва заметно. Скорее пауза, чем что-либо еще, но Ги Хун внимательно наблюдает, стараясь запомнить каждую деталь, все, что могло бы ему помочь. — То, что я тебе сказал, было правдой, — лицо разглаживается, выражение исчезает, как сброшенный плащ, но что-то в глазах остается. Некоторое напряжение. — Я вступил в игру в две тысячи пятнадцатом году, чтобы оплатить ее лечение. Когда я вернулся, ее уже не стало. Он произносит это отрывисто, профессионально, затем моргает, прогоняя боль, застывшую в уголках глаз, и снова становится бесстрастным. Очень хороший актер? Или что-то еще? Ложь это или нет, но история слишком близка к тому, чтобы быть правдой. Ги Хун отгоняет от себя воспоминания: улыбку своей матери, ее неуверенную походку, швейную иглу, которую она на всякий случай прятала в рукаве. Ее юкгаджан, очень острый, который всегда готовился в одной и той же кастрюле. Образы мелькают в голове. Более молодая версия человека перед ним, одетого в грязно-бирюзовую форму, окровавленного и опустошенного после игр, выпущенного обратно на улицу с желтой карточкой в зубах. Пустая квартира. Это он нашел ее? Или кто-то другой должен был сказать ему об этом? Его разум насмехается над ним образом беременной Ын Чжи, безвольно лежащей на полу, холодной, с остекленевшими глазами и изъеденной личинками, а их прекрасная Га Ён гниет внутри нее. Он ненавидит себя за то, что сочувствие отзывается болью в ребрах, мучительной, как ушиб. На мгновение задумывается, кем бы он стал, если бы у него не было дочери. — Итак, как видишь, я не лгал, — говорит Ён Иль. — Всего лишь утаил кое-какую информацию. Ги Хун фыркает: — Ты думаешь, в этом есть разница, — затем с проклятием качает головой и трет уставшие глаза. — Соболезную. О твоей жене. Еще один проблеск. Еще одна эмоция, которую Ведущий, возможно, не хотел показывать. Сюрприз. — Спасибо, — говорит Ён Иль. И замолкает. Но Ги Хун лихорадочно соображает. В его мозгу формируется идея, непродуманная и потенциально идиотская. Луч света в бездне депрессии. Если в этом человеке еще осталась хоть капля человечности… А Ги Хун думает, что так и есть… Это последняя, отчаянная, цепляющаяся надежда. Возможно, еще есть шанс. Возможно, этого человека еще можно изменить. Спасти. Это глупый план. Это все, что у него осталось. Рана на ладони и рука ужасно болят. Его волосы и одежда мокрые от пота, и в этой роскошной комнате с кондиционером по всему телу бегут мурашки. Он должен попытаться. — Тогда чего ты от меня хочешь? Еще одна мучительная участь? Какое-то наказание похуже? Зачем же тогда позволять это? Этот маленький кусочек свободы. Ни цепей, ни наручников, ни повязки на глазах. Никакой охраны. Ги Хун мог убить его. Все еще может. Пистолет заряжен. Неужели это все только для того, чтобы заморочить ему голову? К чему это может привести? Он больше не знает, что реально. Может быть, в этом и заключается идея. Но пока он жив, у нас все еще есть шанс. Какой-то крошечный, бесконечно малый шанс все изменить. Может быть, он все еще сможет спасти кого-то. Ким Чжун Хи и ее дочь. Кан Дэ Хо. Девушка из спецназа. Она сказала, что ее зовут Хен Джу. Мать и сын, которым Чон Бэ всегда махал рукой. Даже эта сумасшедшая шаманка, черт бы ее побрал. Все еще есть люди, которых он может спасти. Некоторые из них все еще живы. Он обязан перед мертвыми хотя бы попытаться. — Пока что просто выслушай меня. Я бы хотел, чтобы ты понял мою точку зрения, и тогда... Ги Хун насмехается над этим — точка зрения, черт возьми, нет такой точки зрения, в которой это было бы нормально, — но Ведущий поднимает руку, безмолвно прося терпения. — … и тогда ты сможешь решить, принимать мое предложение или нет. Предложение? Его зубы скрипят. Тело ноет. Пистолет тихонько постукивает по деревянной поверхности стола. — Ладно. Как будто у него была заранее подготовлена речь, Ведущий тут же начинает: — Если бы тебе удалось убить меня или если бы ты убил меня сейчас, к завтрашнему дню у организаторов был бы другой ведущий на моем месте. Ги Хун моргает. Ён Иль пожимает плечами. — Мы все одноразовые. Нас можно заменить. Даже меня. Эти игры будут продолжаться с нами или без нас. — Тогда я убью их вместо тебя, — говорит Ги Хун. Ён Иль — нет — Ведущий приподнимает бровь. — Серьезно? Ги Хун думает о Сэ Бёк, и его хватка на пистолете становится крепче. — Всех до единого. Неожиданно на губах Ён Иля… нет, Ведущего, появляется легкая улыбка. Это длится всего секунду. — И что дальше? Их богатство перейдет к ближайшим родственникам. Их место займет следующее поколение спонсоров. Ги Хун облизывает сухие потрескавшиеся губы, опускает взгляд на стол и хмурится. — Мы могли бы разоблачить их. Сообщить в полицию. — Какая полиция? Полиция, которая тебе не поверила? — Он наклоняется вперед, к опущенному лицу Ги Хуна. — Полиция, которая безуспешно искала меня все это время? Или, может быть, полиция, которой ВИПы уже заплатили много лет, или даже поколений назад? — Правительство, — неуверенно бормочет Ги Хун, и Ён Иль-Ин Хо возражает: — Многие из них и есть правительство. Ги Хун чувствует, как его лицо искажается от разочарования. Его заклятый враг наблюдает за ним, не без сочувствия, но мрачно и непреклонно. — Давай предположим, что ты все-таки предупредил кого-то, какую-то организацию, которой это может быть небезразлично. Думаешь, ВИПы не подумали об этом? Ты готов бороться с их адвокатами? У каждого из них есть по крайней мере дюжина высококлассных юристов, которые следят за тем, чтобы их действия не повлекли за собой последствий. Руки Ги Хуна сжаты в кулаки, брови нахмурены, он смотрит вниз и в сторону, прослеживая узор на ковре, пытаясь собраться с мыслями. Он должен подумать. Он должен найти какую-нибудь лазейку. Выход. Выход должен быть. Ведущий давит чуть сильнее. — И ты думаешь, что если пойдешь за этими людьми, то они не придут за тобой? Твоей семьей? Твоими друзьями, твоими коллегами? Твоей дочерью? Ги Хун вскидывает голову. Взгляд Ён Иля все такой же напряженный, проникающий в душу. — Не забывай, у них есть вся твоя личная информация. Пойди за ними, и они уничтожат все, что тебе дорого, просто чтобы увидеть, как ты сломаешься, — он откидывается на спинку кресла, будто разговор его утомил. — Поверь мне, я пытался. Молниеносная вспышка осознания… Хван Джун Хо и его изнурительная охота… Я не видел своего брата много лет… Ведущий бросил их, чтобы защитить. Должно быть, Ги Хун выглядит таким же потерянным, таким же безнадежным, каким он себя чувствует, потому что голос собеседника немного смягчается. — Ги Хун-сси. Есть вещи, которые нужно сделать. Есть способы помочь. Но не оттуда, — он коротко указывает вниз. Там, где находится помещение для игроков. — Пожалуйста, поверь, что я все продумал. Смысл слов просачивается в его оцепеневший мозг, и Ги Хун наклоняет голову. — Ты? — спрашивает он, не совсем желая в это верить. — Ты думал о том, чтобы остановить игры? Повисает пауза, а затем Хван Ин Хо берет графин с виски. — Я был победителем. Конечно. — Но это? — мужчина в сером указывает на последствия восстания на экране, где пастельные стены залиты красным, а Чжун Хи рыдает, уткнувшись в плечо старой матери. — Это не выход. В горле Ги Хуна точно осколки стекла. — Что тогда? Ведущий слишком резко вскакивает с кресла, и пистолет вскидывается, целясь ему в лоб. Темные брови приподнимаются, и он замедляется, но не останавливает свое движение к шкафу у стены. Ги Хун снимает оружие с предохранителя. — Что ты делаешь? Ён Иль бросает взгляд на руку Ги Хуна, на его ладонь. Поднимает руку и указывает на собственное горло, где неровный порез стал темно-бордовым, потрескавшимся от запекшейся крови. За время разговора воротник его игровой формы из белого превратился в красный. — Аптечка? — говорит он, как бы спрашивая разрешения, но не останавливается. И действительно, коробка, которую он достает из шкафчика, маленькая, белая и достаточно прозрачная, чтобы Ги Хун мог разглядеть бинты и дезинфицирующие средства внутри. Он приносит ее на стол, на этот раз останавливаясь рядом с Ги Хуном, и, не обращая внимания на пистолет, вскрывает пластиковую оболочку. — Я подумал, ты захочешь остановить кровотечение. Ги Хун рассеянно дотрагивается до своего плеча. Оно мокрое. Кровотечение так и не прекратилось, и их драка не поспособствовала улучшению состояния. Неудивительно, что он чувствует себя таким одурманенным. Не-Ён Иль опускается на колени рядом с ним, казалось бы, не обращая внимания на направленный ему в лицо пистолет, и тянет руку. Ги Хун отшатывается. Протянутая рука убирается. Ведущий наклоняет голову, так, что их глаза оказываются почти на одном уровне, садится на пятки, чтобы рассмотреть его. — Ты хочешь сделать это сам? С такой рукой? Может быть, это мелочное удовлетворение от того, что он угрожает жизни этого ублюдка, от осознания, что в этот раз у него есть оружие… Он хотел бы, чтобы это не было так приятно, эта отвратительная сила… Но Ги Хун выдыхает, стискивает зубы и снова сжимает пистолет, прежде чем прорычать: — Не думай, что я все равно не убью тебя. Ён Иль-Ин Хо без лишней суеты приступает к работе, натягивая стерильные фиолетовые перчатки и скрывая ими пятна крови. — Понял, — он начинает распаковывать антисептик и марлю. — Снимай куртку. Ги Хун мгновение колеблется, прежде чем начать вытаскивать раненую руку из рукава, не прибегая к помощи другой руки, в которой находится пистолет. Это больно. Он шипит, оттягивая ткань и освобождая плечо, слегка вздрагивает, когда две руки в перчатках начинают помогать. Ги Хун сдерживает болезненный стон, когда ткань задевает рану, и Ён Иль бросает на него встревоженный взгляд. Нет, — напоминает он себе в очередной раз, — это не он. Он не волнуется. Он не твой друг. Он не Ён Иль. — Я хотел бы предложить тебе возможность, — говорит мужчина, осторожно стягивая ткань с руки Ги Хуна, и тот немедленно напрягается. — Такую же возможность, какой были игры? — Что-то в этом роде. Он смачивает ватный тампон антисептиком и начинает стирать следы засохшей и влажной крови. Рана вспыхивает, будто горит огнем, и Ги Хун вздрагивает, сжимаясь с проклятиями. Был ли это план Ведущего с самого начала? Отвлечь его болью и отобрать пистолет? Очевидно, нет — даже когда пистолет в руке Ги Хуна отклоняется, когда он теряет концентрацию, Ведущий продолжает свою работу. Одна рука поднимается, чтобы поддержать Ги Хуна за плечо. Не давая ему слишком сильно дергаться, но не удерживая его. Это прикосновение, оно должно обжигать. Она не должна становиться якорем. — Знаешь, — задумчиво произносит мужчина, беря второй смоченный ватный тампон. — Я не совсем лишен сочувствия. Ты не так уж и неправ. Ги Хун судорожно сжимает эту руку, впивается в нее, и не-Ён Иль отталкивается, ровно настолько, чтобы удержаться на месте. Ги Хун выдыхает сквозь зубы, свежий горячий пот выступает у него под волосами и одеждой, и выдавливает: — В чем? — Нужно мыслить шире. Ги Хун озадаченно хмурится, а не-Ён Иль прижимает марлевый лоскут к царапине от пули: — Ты сам это сказал. Игроки, дерущиеся друг с другом, ничего не добьются. Это с ними мы должны сражаться, — сказал Ги Хун в общежитии тихим, но твердым голосом. Он помнит, как Ён Иль пытался успокоить его. Предлагал другой путь. Как Ведущий выстрелил в голову своим собственным солдатам, просто чтобы продолжить этот фарс. — Хочешь сказать, что стал бы сражаться с ВИПами? — с горечью спрашивает Ги Хун, зная ответ. Как он и думал… — Нет, — ему начинают накладывать повязку. — Но я бы также не стал тебе мешать. Из горла Ги Хуна вырывается насмешливое фырканье. — Что я могу? — бормочет он, чувствуя себя таким ничтожным и безнадежным, как никогда за весь день. — Все, что я сделал, привело к гибели людей. Не-Ён Иль разглаживает край бинта, закрепляя его на месте, и берет левую руку Ги Хуна, чтобы начать обрабатывать ладонь. — Как игрок, это все, что ты можешь сделать, — прямо говорит он. Его движения приостанавливаются. Вспотевшая ладонь Ги Хуна покоится на облаченной в перчатку ладони Ведущего. Пальцы под латексом холодные. И дрожат. Он бы не заметил этого, если бы их руки не соприкасались. — Как мой партнер... Ги Хун недоуменно смотрит, как не-Ён Иль промывает рану. Боль пронзает его, и он борется с ней, но на этот раз не отвлекается. — Я не понимаю, — хрипит он. Ведущий пытается превратить его в одного из тех розовых охранников? Он этого не хочет. — Это не так уж и сложно, — не-Ён Иль наклоняет руку Ги Хуна, разглядывая ее в свете настольной лампы. — Ты доказал, что являешься реальной угрозой стабильности системы. Значит, ты доказал свою состоятельность. ВИПы считают, что тебя следует устранить. Я думаю, было бы жаль терять такой ценный актив. — Я не буду одним из твоих солдат. Вышло более горячо, чем он намеревался, и не-Ён Иль поднимает голову, наконец-то встречаясь взглядом, в котором читается почти нежность. — Нет, конечно, нет. Ги Хун качает головой. Слабый, растерянный жест. — Тогда что? — Я хочу, чтобы ты работал со мной, — холодное прикосновение к разгоряченной коже Ги Хуна исчезает, и отчего-то ему становится еще холоднее. Он дрожит и обливается потом, стресс и шок все сильнее овладевают им по мере того, как час становится все более поздним. Ведущий остается на месте, на коленях рядом с креслом, наблюдая. — Я предлагаю тебе работу. — Нет. — Ты будешь иметь власть над играми, если станешь моей правой рукой, — не смущенный отказом, Ведущий небрежно переплетает руки перед собой. — Веришь мне или нет, но я всегда стремился к равенству участников. Ги-хун рычит. — Равенство. — Да, — не-Ён Иль выдерживает его обвиняющий взгляд. — Ты сам это видел. Ложь? Уловка? Он задумывается, благодарный тяжести пистолета у него на коленях. — Голосование, — неуверенно предполагает он. Ведущий наклоняет голову. — Хочешь знать, как это было в моих играх? Нет. Этот мужчина достаточно человечен, и это причиняет достаточно боли. Ему не нужно больше причин, чтобы испытывать противоречивые чувства. Ведущий все равно продолжает. — Хаос. Порядка не было вообще. Контрабандное оружие. Взятки. Персонал выдавал игровые секреты в обмен на услуги, игроки пожирали друг друга, чтобы получить энергию для продолжения игры, — в его глазах тьма, похожая на шторм, когда он возвращается к настоящему. — Думай обо мне что хочешь. Но мои игры лучше. Для всех. Наконец он берет еще один бинт. — Прижми здесь. Трудно представить, что этот адский пейзаж мог стать еще хуже. Но картина, нарисованная словами Ведущего, вызывает… воспоминания. Ги Хун чувствует, как дрожь пробегает по его спине, и сжимает протянутый бинт. — Здесь нужно наложить швы, — решает не-Ён Иль, и начинает доставать иглу и специальный набор. Как-то слишком небрежно он говорит: — Ты тоже мог бы все улучшить. — Я не хочу, чтобы игра становилась лучше, — мрачно бормочет Ги Хун. — Я хочу, чтобы это прекратилось. — Тогда уходи, — Ведущий как ни в чем не бывало вдевает нитку в иглу для наложения швов. — Возвращайся к тому, чем занимался раньше. Плати своим людям, чтобы они продолжали поиски. Сиди в машине. Составляй схемы. Ги Хун удивленно щурится — откуда он знает о схемах? — Но, — продолжает Ведущий, поднимая иглу так, чтобы она блестела в золотистом свете. — Ты никогда ничего не добьешься. — Однажды я нашел тебя. — Я позволил себя найти. И в любом случае, я не тот, о ком тебе стоит беспокоиться. Отложив в сторону набор для наложения швов, он достает узкий шприц и маленький флакон, и Ги Хун напрягается. — Я этого не хочу. — Это местный анестетик. — Я не хочу это. Не-Ён Иль вздыхает, затем закрывает колпачок шприца и встает, чтобы потянуться через стол. — Хорошо. Прикуси это. Он достает перчатки из ящика стола. Перчатки Ведущего. Ги Хун отчаянно не хочет ощутить его вкус во рту, и знает, что выбрал более сложный вариант. Он знает, насколько это будет больно. У него болит голова, он обиженно разжимает челюсти и позволяет не-Ён Илю вложить слои мягкой кожи между его зубами. — Не переоценивай свои силы в одиночку, — Ведущий пододвигает свое кресло к столу, чтобы сесть, меняет перчатки и склоняется над участком кожи, который необходимо привести в порядок. — Твой выигрыш — мелочь на карманные расходы жирным ублюдкам, которые заправляют этим шоу. Без церемоний он протыкает иглой кожу на руке Ги Хуна. Он вздрагивает и стонет в перчатки, немного сожалея о своем упрямстве. Теперь уже слишком поздно. — Настоящие богачи используют деньги как оружие. С таким кляпом, все, что Ги Хун может делать, это стонать, тяжело дыша от боли. Ведущий смотрит на него с сочувствием, что-то безымянное кипит в глубине. Все это так неправильно. Это все, что у него осталось. Игла снова пронзает. — Если ты действительно хочешь что-то изменить, — говорит Ведущий, протягивая нить через воспаленную кожу долгим, вызывающим тошноту движением. — Ты просто не сможешь сделать это извне. Он ничего не может с собой поделать. Он больше не может держать голову высоко. Его организм перегружен, боль слишком сильна, адреналина слишком много. Он ударяется затылком о спинку кресла, бесполезный пистолет лежит у него на коленях. Из носа вырывается тяжелый вздох, наполовину раздраженный, наполовину задыхающийся. Это слишком много, все это слишком сложно переварить. Ведущий мгновение изучает его, затем возвращается к своей работе. — Подумай об этом.

_______________

Вода стекает в канализацию, розовая и серая. Вокруг него поднимаются ароматные клубы пара; вода, стекающая на спину, обжигающе горячая. В комнате, куда его отвели, было несколько бутылок воды, две из которых он уже выпил залпом, полотенца, основные туалетные принадлежности, большая кровать, застеленная темно-серым покрывалом, и смена одежды. Приготовленная для него одежда лежит, аккуратно сложенная, на тумбочке в ванной, рядом с душем. Дразнит. Не зеленая, а теплого кремово-белого цвета. Основные элементы те же — мягкие спортивные брюки со шнурком, майка с короткими рукавами, простые носки и трусы. Вместо куртки на молнии ему предложили на выбор свитер с круглым вырезом и повседневную рубашку на пуговицах с длинными рукавами. Он смотрит на одежду, пока быстро оттирает себя здоровой рукой. Что означает этот белый цвет? Одна стена завешана угольно-черными занавесками, как будто для того, чтобы создать иллюзию окон, но за ними он не обнаружил ничего, кроме панелей. Другую стену почти полностью закрывает до нелепости огромный экран. Он упорно избегает включать его. Пока что никаких камер. По крайней мере, ни одной, которую он смог бы обнаружить сразу. Он уверен, что они здесь есть. Скрытые. От искусственного запаха щиплет в носоглотке. Мыло в общежитии не имеет запаха. После долгого пребывания в трясине человеческого пота, крови и отходов жизнедеятельности эти сладко-землистые ноты имбиря, амбры и мирры кажутся почти враждебными. Это даже пахнет дорого. Как магазин, в который Ын Чжи, бывало, затаскивала его за покупками в прошлом, — место, слишком дорогое для их бюджета, но красивое и завораживающее. Для них, простолюдинов, это скорее музей, чем магазин. Смотри, но не трогай. Здесь нет часов. Возможно, экран подскажет ему, но он не прикоснется к гладкому черному пульту дистанционного управления, лежащему рядом с кроватью, без крайней необходимости. Как трус, он не может заставить себя посмотреть, что происходит внизу. Пока нет. У него и так слишком много всего в голове. Возможно, туда больше ничего не влезет. Он предполагает, что мог бы попросить часы. Ведущий сказал, что может попросить у розовых охранников все, что пожелает или в чем нуждается, «в разумных пределах». Два таких охранника дежурят у его двери. Ги Хун стоит под струей воды и трет глаза, пока перед закрытыми веками не появляются звездочки и пятна. Кажется, горячая вода никогда не заканчивается; он здесь уже минут двадцать, а может, и тридцать, и она такая же горячая, как и в тот момент, когда он вошел. Это хорошо, эта жара. Бодрит. Ошеломляет. Сама душевая кабина представляет собой глянцевый стеклянный короб, облицованный плитами из тускло-серого камня с естественной текстурой, которые расположены так, что вода из душа стекает веселыми ручейками и мини-водопадами. Зеркало отделано мерцающим золотом. Его тошнит от этой роскоши, и вдвойне — от осознания того, что это даже не ВИП-комната. Это просто какое-то помещение, куда его смогли поселить на время. Он появляется в запотевшей ванной с покрасневшей кожей, покрытой пятнами от жары. Полотенца, сложенные во встроенном шкафчике, теплые и пахнут лемонграссом. Спрятанный полотенцесушитель? Он фыркает. Его форма игрока лежит на полу там, где он его оставил, весь в пятнах и жесткий от пота. На мгновение он задумывается, не надеть ли его снова, назло, но сон зовет его со всей мрачной неизбежностью судебного заседания, и мысль о том, чтобы попытаться заснуть с кровью Чон Бэ на нем вызывает боль в груди. Его ладонь и рука болят еще сильнее. Не обращая внимания на мазь для местного применения, лежащую раздражающе аккуратно на краю тумбы, он стискивает зубы и вытирается, затем надевает свою новую тюремную робу. Качество оказалось лучше, чем он думал поначалу, брюки гладкие и эластичные, свитер кашемировый. Все сидит идеально. Натянув свитер, он прикасается к неповрежденной коже на горле, и чувство вины и ужаса скапливается прямо под его пальцами, пока он не начинает задыхаться. Сегодня он чуть не убил человека. И этот человек почти позволил ему это. Он отворачивается от своего изможденного отражения. Мне очень жаль, — сказал он, его спина была покрыта холодным потом от боли после наложения швов. Не-Ён Иль посмотрел на него, чуть наклонив голову, и Ги Хун взмахом руки указал на красный росчерк, который он оставил на горле другого мужчины. — Насчет этого. Ведущий тогда рассмеялся. Рассмеялся. Низко, хрипловато и мелодично. Как ручей, бегущий по камням. И Ги Хун ненавидел этот теплый человеческий смех, от которого ему машинально хотелось улыбнуться в ответ. Он ненавидит этого человека. Все в порядке, — сказал он, а затем поднял глаза и бросил многозначительный взгляд. — Я имею некоторое представление о том, как люди могут измениться в этом месте. Сейчас, как и тогда, Ги Хун опускает голову под тяжестью стыда. За то, что потерял себя. За то, что потерял Чон Бэ. За то, что позволил той девушке умереть у него на глазах, в то время как он прятался под койками и ничего не делал. За то, что привел к смерти стольких людей. Черт. Он не хочет, чтобы это место изменило его. Ты убил Вербовщика, верно? — не-Ён Иль продолжал разговор так небрежно, как будто они обсуждали цены на бензин. Нет, — честно ответил Ги Хун. — Он просто проиграл игру. Ведущий на это не улыбнулся. Но был близок. Ги Хун смотрел прямо на него, и уловил едва заметную перемену в чертах лица. Когда он улыбается, когда он смягчается, он снова становится Ён Илем. Это несправедливо. Тогда ты уже понимаешь, — сказал он, и в его тоне сквозило что-то вроде спокойной уверенности. Это заставило Ги Хуна вздрогнуть, что-то в этих словах заставило мурашки пробежать по его рукам и спине. Что беспокоило его больше всего, так это то, что он действительно это понимал. Существуют правила. Правила делают вещи более справедливыми в этом мире дефицита и жестокости. Настолько справедливыми, насколько это возможно. Это все, на чем держится мир, единственная ниточка, скрепляющая все воедино. Ги Хун знает это. Иначе он бы сжульничал в рулетку. Отдохни, — сказал не-Ён Иль, собирая аптечку и вызывая вооруженный эскорт. — Утром у нас дела. ВИПы. Дрожь Ги Хуна вернулась, на этот раз надолго. Он гордился тем, что его голос звучал почти твердо. — Как я могу тебе доверять? Почему я должен верить хоть одному твоему слову? Я часто сталкиваюсь с тем, что работаю с людьми, которым не доверяю, — сказал Ведущий, снова надевая этот проклятый плащ и маску, которая преследовала Ги Хуна в ночных кошмарах в течение трех лет. — Возможно, тебе станет легче. А пока можешь поверить мне на слово. Я не буду тебе лгать. А что насчет утаивания? — крикнул Ги Хун уже удаляющейся фигуре в капюшоне, и хотя тот не остановился, он мог поклясться, что видел, как широкие плечи затряслись от смеха. Ублюдок. Затем Ги Хуна отвели на ночь в эту роскошную тюремную камеру. Сейчас он перевязывает свои раны чистыми бинтами, которые лежат на золотом подносе, прежде чем отправиться в спальню. Его ждет охранник в розовом, и Ги Хун застывает, сердито глядя на него. Это треугольник, но оружие у него перекинуто через плечо, а в руках, затянутых в толстые перчатки, он держит поднос с куполообразной крышкой. — Ужин, — просто говорит он, прежде чем наклониться, поставить поднос на маленький приставной столик и повернуться, чтобы выйти. Ги Хун вытягивает шею, чтобы выглянуть за дверь, когда охранник выходит, но это просто еще один безликий коридор, обшитый панелями, ничего полезного не видно. Он вздыхает. Вопреки своему желанию, он подходит к подносу и поднимает золотистую крышку. От еды валит пар. В животе урчит. Боссам. Его любимое блюдо. Свиная грудинка, толстые ломтики капусты, кимчи из редиса и ферментированные устрицы — все это красиво разложено на подушке из ароматного хрустящего риса и полито острым красным соусом. Ему хочется швырнуть весь поднос об стену. Он уже засовывает горсть в рот. Минуту или две он ест стоя, слишком голодный, чтобы прерваться даже для того, чтобы присесть, склонившись над подносом, как зверь над украденной вредной едой. Он ест быстро, инстинктивно, набивая щеки, как хомяк, прежде чем вспоминает, что здесь никто не сможет украсть его ужин. Он вытирает рот, сглатывает и садится на кровать, слегка удивленный тем, что его глаза мокрые. Как он смеет что-то есть, чем-то наслаждаться, когда Чон Бэ мертв? С несчастным видом он находит столовые приборы и продолжает есть. Дни с минимальным питанием, как правило, вызывают сильный голод. Чон Бэ бы над ним от души посмеялся. Ги Хун набивает щеки, а по его лицу сами по себе бегут слезы. Когда миска пустеет и у него начинает болеть живот, непривычный к такому обилию еды, он отодвигает поднос и переворачивается на другой бок в кровати, не утруждая себя одеялом. Он не может уснуть несколько часов. Он просто следит за тем, как одна-единственная мысль снова и снова кружит в его голове, как золотая рыбка в слишком маленьком аквариуме: Что мне теперь делать?

_______________

🖤

Впервые за долгое время Ин Хо просыпается цивилизованным образом. Бархатисто-серое постельное белье. Кофейный аромат в воздухе. Розоватое свечение лампы искусственного солнечного света, которая только начинает имитировать восход солнца в реальном времени. Он выбыл. Он вышел из игры. Он в безопасности. У него Сон Ги Хун. Он резко садится, протирая глаза ото сна. В его голове проносятся события прошлой ночи. Это определенно произошло — его очень недовольный позвоночник может подтвердить это. Он рассеянно думает о том, что нужно как можно скорее обратиться к своему мануальному терапевту, и, спотыкаясь, встает с кровати. У них не так много времени до того, как ВИПы потребуют аудиенции. К счастью, эти люди обычно не встают рано. Однако сегодня у них может появиться дополнительный стимул. Он быстро готовится, открывает утренний отчет и просматривает его, пока бреется. С тех пор как он отправился спать, больше никаких смертей среди игроков не произошло. По крайней мере, ему не придется сообщать ВИПам, что еще одна из их игрушек сломана. Они и так уже закатили довольно большую истерику из-за одной конкретной. В кабинете ждет его обычный эспрессо. Сегодня тройной. У него была очень долгая ночь, и он проспал всего два часа. Во время игр это не редкость, но в этом году он очень устал от своего участия. Конечно, нет ничего такого, с чем он не смог бы справиться. Он профессионал. Просто ему понадобится нечто большее, чтобы пережить сегодняшний день. Этим утром рядом с его маленькой чашечкой медленно дымится латте без лактозы. Соевое молоко с корицей, как то, что Ги Хун заказывает в кафе. Ин Хо уже отправил трех своих охранников за ним. Нужно подготовить его к встрече с ВИПами. Он пытался оградить Ги Хуна от этого. Он пытался сказать джентльменам в масках, что сам разберется с зачинщиком, что им не нужно слишком напрягаться. Не сработало. Ему было недвусмысленно сказано, что либо он первым делом приведет им игрока 456 утром после их официального завтрака, либо они «выместят свое недовольство» на самом Ведущем. Восстание вызвало настоящий переполох — как Ин Хо и предполагал, несмотря на то, что он принимал активное участие в его планировании, — и ВИПы были в отвратительном настроении. Два танцора и официант погибли при исполнении служебных обязанностей в течение нескольких часов. «По крайней мере, у меня дела обстоят лучше, чем у них», — сказал он себе, когда ВИПы небрежно и яростно оскорбляли его, угрожая сорвать маску и по очереди избивать, если он не справится. Он просто спокойно заявил, что приведет игрока, о котором идет речь, на следующее утро. Даже откладывать это до утра было опасно. Он знает, что лучше не испытывать их терпение. Их истерики. Все они — пресытившиеся избалованные младенцы, которые и думать не думают о происходящей бойне. Для них это развлечение, забава, способ поднять настроение. Возможность снять напряжение. Каждый год жизни нескольких человек из обслуживающего персонала трагически обрываются, и причиной смерти часто называют асфиксию или черепно-мозговую травму, или и то, и другое. Человеческая мебель, которая появляется везде, где путешествуют ВИПы, часто превращается в боксерские груши или подставки для ножей. Даже Ведущего можно заменить. Легко. Ему остается только надеяться и молиться, что ночной сон и плотный завтрак сделают его работодателей более сговорчивыми. Несмотря на недосып, он на взводе. Беспокойно и нетерпеливо ходит по комнате. Почему они так долго? Он предполагает, что Ги Хун, возможно, только что проснулся. Возможно, ему нужно время, чтобы почистить зубы и умыться. Ин Хо помнит, как он сонно щурился по утрам в общежитии. Он вылезал из-под коек в кратком, бестолковом ступоре, и кое-что из прежней беззаботности проглядывало в нем, прежде чем он полностью просыпался. Каждое утро он зевал, как щенок, в ритме «раз-два», одним и тем же способом. Ин Хо говорит себе, что на него так сильно влияет грубость происходящего. Это не совсем изысканно, насколько Ги Хун громок и открыт во всем. Звуки, которые издает этот мужчина. Это граничит с непристойностью. И все же, несмотря на то, что Ин Хо может заподозрить манипуляцию со стороны других, у него сложилось четкое впечатление, что Ги Хун никогда не задумывается о том, что что-то из этого может быть воспринято как намек. Ин Хо ненадолго останавливается у своего стола, где он зашивал руку Ги Хуна. Он думал, что честность Сон Ги Хуна, его бесцеремонность и бесхитростная прямота немедленно погубят его. В конце концов, доверчивость и наивность не очень-то помогали ему в этих играх. Он попался на крючок, леску и грузило Ён Иля. И все же в этом есть что-то такое, что делает его сильным. Делает его притягательным. Он собирает вокруг себя нужных людей, привлекает их, даже не прилагая усилий. Примеров много. Его первые игры. Его невероятные отношения с «Саншайн Кэпитал». Впечатляющая — хотя и ничтожная по меркам Игр, — маленькая армия людей, которые год за годом были готовы исполнять его приказы, даже не находя никаких доказательств того, что сказанное им было правдой. А теперь эти игры. Даже жалкий отряд повстанцев состоял из бóльшего числа проголосовавших против прекращения игр, чем Ин Хо когда-либо ожидал. Что-то есть в Сон Ги Хуне, в его прямоте, в его ошибочной упрямой вере в человечество, в его способности прощать, в его индивидуальности… Что-то в нем привлекает людей. Даже Ин Хо. И несмотря на все стоны и извивания, Ги Хун упрямо отказался от обезболивающих… Он не стесняется признаться, что такая мысль приходила ему в голову. Ги Хун в его кресле, за его столом, с ножом у горла. Ги Хун в расстегнутой куртке игрока и развязанных спортивных штанах, издает те же звуки, так же запрокинув голову. Сердце Ин Хо бьется где-то в горле. Он натягивает маску, чтобы открыть дверь, когда прибудут охранники. Это кажется нереальным — знать, что он находится прямо по коридору, просыпается, и на нем одежда, которую выбрал для него Ин Хо. Как будто после долгих лет поисков он наконец-то получил в руки коллекционное издание книги по искусству. Три года, если быть точным. Три года, и вот он здесь. От адреналина его бросает то в жар, то в холод, возбуждение нарастает в груди. Следующие два часа имеют решающее значение. К счастью, у него есть козырь в рукаве. Отчасти из-за этого он не спал всю ночь. После того, как он унял возмущение ВИПов, предстояло проделать большую работу. Тихо звенит дверной звонок. Он открывает дверь одетому в белое Ги Хуну, окруженному двумя розовыми охранниками. Сквозь маску он может рассмотреть его как следует, не привлекая к себе внимания. Приятно видеть, насколько хорошо сидит одежда. Они помята, как будто Ги Хун в ней спал, а его волосы чистые и торчат сзади, примятые подушкой. — Доброе утро, — говорит он, слыша, как собственный голос становится более глубоким и искаженным из-за модулятора. Его охранники ждут, пока Ги Хун войдет внутрь, а затем отступают в коридор. — Я надеюсь, что условия проживания оправдали твои ожидания. Это заезженный, старый сценарий, который он использует для новых ВИПов в первое утро на острове, и он удивлен, услышав его из своих уст. В этой минутной неуверенности он вернулся к рутине. Ги Хун даже не смотрит на него. Он проходит по залитому золотым светом коридору и останавливается за креслом Ин Хо. — ВИПы хотят поговорить с тобой через сорок минут, — продолжает он, двигаясь следом. — Я расскажу тебе о правилах. Предлагаю что-нибудь съесть, если... — Сними эту чертову маску, если ждешь, что я с тобой заговорю. Это твердо, нехарактерно холодно, и фраза Ин Хо замирает у него на языке. Собственные руки удивляют его, когда поднимаются и откидывают капюшон, а после снимают маску. Без нее он никогда не чувствовал себя более обнаженным, чем это происходит рядом с Ги Хуном. Черный пластик со стуком опускается на стол рядом с двумя чашками кофе, и он берет свой эспрессо, чувствуя на себе взгляд Ги Хуна. — Как я уже сказал, — он пытается вернуть контроль. — Я предлагаю тебе что-нибудь съесть заранее. Стоя в центре темной комнаты, как маяк, Ги Хун едва поворачивается, чтобы посмотреть на Ин Хо. — Я не голоден, — наконец говорит он, и Ин Хо обходит свой стол, чтобы сесть и сделать глоток. — Тогда попробуй кофе, — предлагает он, а затем пресекает спор, который и так может предугадать. — Тебе нужно что-то в организме, и я не знаю, сколько времени потребуется нашим ВИПам, чтобы побыть с нами. Присядь. Ги Хун подходит, но не садится, а вместо этого берет чашку с латте и бесцельно бродит неподалеку. Осматривает кабинет. Вчерашний беспорядок уже убран, как будто его никогда и не было. Ин Хо выводит какие-то данные на свои мониторы, ожидая, когда Ги Хун сдастся и заговорит. В конце концов, в интересах Ги Хуна, а не Ин Хо, знать, что его ждет впереди. И Ин Хо недоволен своим выбором, который он сделал этим утром, он расстроен тем, как легко Сон Ги Хун выводит его из себя. С каких это пор он снимает маску по команде? Так что он удовлетворен и даже немного самодоволен, когда Ги Хун, наконец, выдыхает, надув щеки, и говорит: — Итак... связанный и с кляпом во рту? Ин Хо требуется некоторое время, чтобы понять, что он имеет в виду пожелания ВИПов, о которых сообщалось вчера вечером. Он оправляется от изумления и быстро качает головой: — Мы не будем этого делать, — он делает большой глоток горького ристретто. — Ну, возможно, используем наручники. Но это может подождать, пока не придет время идти. Ги Хун натянуто кивает. Он просто держит свой кофе, обхватывая керамическую чашку здоровой рукой и прижимая ее к груди, будто хочет согреться. — Я думаю, у тебя хорошие шансы, — пытается успокоить Ин Хо, но, судя по всему, не очень эффективно. — Я работаю с этой группой уже несколько лет. Они знакомы с тем, как я работаю. Если мы будем действовать разумно, то, скорее всего, сможем их убедить. Ги Хун отходит в другую сторону, хмурясь на рисунок на поверхности латте, изображающий круг, треугольник и квадрат в ряд. Он крутит чашку, чтобы нарушить узор. — Убедить их? В чем? — Чтобы зарегистрировать тебя в качестве моего партнера, — вкрадчиво произносит Ин Хо. Эту часть он репетировал. — То есть, если тебе не интересно, мы не будем тебя беспокоить. Но позволь мне сделать предложение более привлекательным, прежде чем ты примешь решение. Он достает из кармана телефон, открывает нужную вкладку и кладет на стол лицевой стороной вверх. Как он и надеялся, Ги Хун подходит ближе и, наконец, садится, чтобы рассмотреть как следует. Когда он это делает, его лицо внезапно бледнеет. Глаза становятся огромными, поднимаются на Ин Хо, полные безумных вопросов, и Ин Хо раскрывает ладони. — Это не угроза, — говорит он. На экране телефона между ними Сон Га Ён идет по солнечной, засаженной пальмами жилой улице в Америке. В Лос-Анджелесе, если быть точным. Она гуляет с друзьями. На ней фиолетовый рюкзак. Ги Хун хватает телефон и прижимает его к себе, как будто это его дочь. — Это... — Ин Хо прищелкивает языком. — Своего рода услуга. Поскольку ты устроил представление, пытаясь меня разыскать, я подумал, что будет уместно проведать твою семью. По состоянию на вчерашний день, когда был сделан этот снимок, за ними следили два разных хвоста. — Кто они? — мрачно рычит Ги Хун, и Ин Хо откладывает этот тон голоса в памяти. — Кем они были, — поправляет Ин Хо. — Мои люди ликвидировали их прошлой ночью. Это была последняя фотография, которую они отправили своим работодателям, расследование в отношении которых мы все еще ведем. Ги Хун не может оторвать взгляд от экрана. Он касается двумя пальцами телефона, приближая улыбающееся лицо своей дочери, и у него заметно перехватывает дыхание. — Я могу сделать больше, чем просто защитить ее, — говорит Ин Хо. Это важная часть. Ги Хун с подозрением поднимает голову. — Я мог бы вернуть ее тебе. Ги Хун снова смотрит на телефон, словно ничего не может с собой поделать. — Что ты имеешь в виду? — Если ты согласишься присоединиться ко мне, я мог бы вернуть тебе право опеки или частичную опеку над твоей дочерью, — он допивает остатки кофе, размышляя, будет хорошей или плохой идеей выпить еще. Пауза преднамерена. В глазах Ги Хуна отражается тысяча мыслей. — Иметь таких работодателей, как эти... В этом есть свои преимущества. И ты, очевидно, уже сделал себе имя. Ее можно защитить, пока она вдали от тебя. Незаметно. Это удар ниже пояса, и он это знает, но ему нужно, чтобы Ги Хун согласился на это. Он нуждается в этом. — У нее были бы все ресурсы, о которых она только могла когда-либо просить. Деньги на лучшие университеты. Ей никогда не нужно было бы беспокоиться о еде или жилье. И, конечно, ей не нужно было бы знать специфику твоей... новой работы. Он протягивает руки, безмолвно прося вернуть ему телефон, и Ги Хун отдает его так, словно отдает свою последнюю надежду. — Что скажешь? — Ин Хо позволяет себе слегка улыбнуться. — Со мной не так уж плохо работать, видишь? Ги Хун только открывает рот, озабоченно хмурясь, когда дверь с грохотом распахивается. Ин Хо вскакивает на ноги, прикрываясь маской, и в мгновение ока направляет пистолет на незваного гостя. Это охранник в розовом, а за ним по пятам еще двое, резко остановившиеся прямо на пороге. — Что происходит? — рявкает Ин Хо, но первый охранник — 011, судя по номеру — уже начинает: — Извините, — говорит она, и это звучит как женский голос. — Но я должна кое о чем сообщить. И эти двое пытаются убить меня. — Сучка, — бормочет один из них, и другой тут же тычет его кулаком в бок и шикает на него. — Они издеваются над правилами, — говорит 011, гнев кипит под военным спокойствием. — И они ставят под угрозу саму суть игр. Ин Хо беззвучно чертыхается. Из всех дней, когда это могло случиться, это был самый неподходящий. — Отчеты передаются вашему начальнику или Офицеру, — напоминает он, а затем говорит двум следовавшим за ней. — Еще шаг, и вы покойники. Они перестают медленно пятиться к двери. Плечи охранника 011 поднимаются и опускаются от тяжелого, прерывистого дыхания. Он слышит шипение через ее модулятор. — Я докладываю об Офицере.