White Mask

There are no more tears to cry

I heard you beggin' for life

Runnin' out of medicine

You're worse than you've ever been

Screamin' for me, baby

Like you're gonna die

Poison on the inside

I could be your antidote tonight

I could play the doctor, I can cure your disease

If you were a sinner, I could make you believe

Lay you down like one, two, three

Eyes roll back in ecstasy

I can smell your sickness, I can cure ya

Cure your disease

«Disease» by Lady Gaga

🤍

Ги Хун никогда не был особенно хорош в соблюдении правил. Я не знаю, — солгал он, когда его спросили, продолжит ли он. Собирается ли он сражаться и дальше. — Нет. Нет, он не остановится. Он никогда не остановится. Но этим людям не обязательно это знать. Особенно Хвану. Что-то произошло внутри Ги Хуна, когда этот ВИП ударил тяжелой латунной лампой по голове Хван Ин Хо в маске. Смена парадигмы. Жестко, быстро, жестоко. Как будто вправляли сломанную кость. Что тогда? — спросил Хван Джун Хо, прикованный к ванне в самом близком к дому месте, которое было у Ги Хуна за последние три года — он знал, теперь Ги Хун понимает, он должен был знать — Ты убьешь его, если найдешь? Его убийство не остановит Игры, — ответил он сразу же и даже тогда был невозмутим. Это никогда не было просто. Он знал это все время. Но так или иначе какой-то маленький осколок его остался, какая-то детская упрямость, которая молила об освобождении. О побеге, о конце этого кошмара. О простом, окончательном, достойном конце. Возможно, для них обоих. Но у Ги Хуна был этот шанс. Он столкнулся с этим концом, тяжело нависая над Ведущим в черно-золотом кабинете, глядя на разбитое человеческое существо, истекающее кровью под ним. И в этот момент он понял — он не хотел этого. Какая-то часть его сожалеет об этом. Какая-то часть его думает, что, возможно, они оба сожалеют об этом. Как он хочет отдохнуть. И все же. Из его легких вырывается долгий-долгий вдох. Кроваво-горячий и жгучий от пассивного курения. Живой. И все же. Он знает, что еще не закончил здесь. По крайней мере, до тех пор, пока игры продолжаются. По крайней мере, до тех пор, пока у Ги Хуна есть дыхание в легких. А дыхание у него есть. Он использовал то немногое, что у него было в запасе, чтобы закричать, в тот момент, когда Хвана ударили, его тело и легкие отреагировали раньше, чем его затуманенный стрессом мозг. Это сработало. Вроде. По крайней мере, это отвлекло внимание от Ведущего. Забавно, что именно то, что он совсем недавно стремился уничтожить, теперь является его единственной надеждой на выживание. Потому что, хотя Хван Ин Хо может уйти отсюда без Ги Хуна, Ги Хун знает, что он наверняка не уйдет отсюда живым без Ведущего. Он может ненавидеть это сколько угодно, но этот придурок теперь его приятель, его напарник по экскурсиям в этом кошмарном мире ностальгии. Не только в этой комнате, но и во всех комнатах за ее пределами. Ги Хун здесь новичок, даже несмотря на то, что он здесь уже во второй раз. Хван знает остров, он знает его порядки и его обитателей, он знает каждую дверь, каждый код и каждого чертова охранника. Без него Ги Хун потерян. Обречен блуждать по причудливому лабиринту фальшивых дверей и тупиков. Кролик, на которого охотятся. Уже отмеченный смертью, ярко-белый на фоне этого буйства красок. Маяк. Мишень. Что-то блестящее и привлекающее внимание, в то время как собственные темно-серые тона Ведущего сливаются с тенями. Посыл предельно ясен: здесь, в одиночку, он мертв. И в любом случае… если Хван Ин Хо умрет… какой в этом смысл? Какой во всем этом смысл без него? Итак, Ведущий должен остаться в живых. Это то, на чем Ги Хун сосредотачивается во время допроса. Несмотря на боль и унижение. Когда его раздевают, на него пялятся и смеются над ним. Он стискивает зубы и терпит, потому что если это не он, то это будет Хван Ин Хо. И Хван Ин Хо — не тот актив, с которым он готов расстаться. Было неправильно — видеть, как нападают на Ведущего. Видеть, как он просто принимает это. Ги Хун видел, как Ин Хо, ну, Ён Иль, ловко расправлялся с мужчиной намного моложе себя… фактически, с двумя сразу. 230 и 124. Ги Хун так и не узнал их имен, но он очень хорошо помнит эту сцену — дерзкий парень с фиолетовыми волосами и его приспешник, поднявшие шум и задирающие мальчика помладше. И Ён Иль властной походкой офицера пробрался сквозь толпу, раздвигая столпившиеся тела, как будто он так привык к тому, что его слушают. Мальчики, что вы здесь устроили? Никаких драк во время еды. Здесь присутствуют старшие. Следите за своими манерами. Ги Хун теперь видит это. Точно так же, как он видит Ён Иля в Хван Ин Хо, выглядывающего из-под маски, когда тот улыбается или смягчается, Ги Хун теперь может оглянуться назад и увидеть частички Ин Хо в Ён Иле. Спокойная, холодная властность. Безжалостная практичность. «Небольшая жертва ради общего блага» — будь он проклят. Холодная, внимательная уверенность в том, как он предсказывал цифры во время игры на карусели. То, как он всегда возился со своими волосами — потому что не привык носить их распущенными. Уважение к правилам. Никаких драк во время еды, потому что драки — это Особая Игра. И, может быть, потому, что так было не всегда. Хочешь знать, как это было в моих играх? Хаос. Порядка не было вообще. Контрабандное оружие. Взятки. Персонал выдавал игровые секреты в обмен на услуги, игроки пожирали друг друга, чтобы получить энергию для продолжения игры. Возможно, тела не всегда убирали так быстро. Возможно, в этом причина. И двое против одного? Вам не стыдно? То, как он дрался тогда, было без усилий. Почти скучно, вплоть до последнего поднятого кулака. Ги Хун сомневается, что он вспотел, хотя ему и удалось растрепать волосы, которые затем легли на лоб двумя мягкими прядями, слегка зачесанными набок. Точно так же, как… Сегодня это мощное тело отворачивается от взмаха локтя. Не помогает и то, что капюшон был сорван при первом же ударе. Было бы легче наблюдать, если бы избивали только Ведущего. Это могло бы быть даже забавно — хотя Ги Хун съеживается от жестокой мысли, вычищая ее, как грубую ошибку на важном экзамене, размазывая графит крошками ластика, темное пятно на его душе, которое никогда полностью не исчезнет. Но он видел, как эти удары принимал не Ведущий. Он не мог. Даже несмотря на то, что маска все еще была на месте, все, что он мог видеть, — это знакомую прическу, волосы, зачесанные назад, чтобы не мешали маске, которая теперь начала терять форму. Он продолжал видеть это, даже когда повязка была закреплена на глазах. И когда он услышал хруст плоти и костей, Ги Хун пришел в ярость. Странно, как ненависть и одержимость могут перерасти в чувство собственничества. Не прикасайся к нему, — прорычал Ги Хун, хотя и не издал ни звука, — он мой. Его тень в темноте. Его чудовище. Его смысл существования, его спасение в самые темные ночи, когда продолжать казалось бессмысленным или невозможным. Его вдохновение, мотивация, катализатор. Его ночной кошмар. Его зеркальное отражение. Его добыча. Его жертва. Его цель, которой он лично должен был отомстить. Его пиррова победа. Не их. И если ВИПы убьют или сломают его Хван Ин Хо... Что ж, так дело не пойдет. Это не может так закончиться. Вся эта чертова история не может так закончиться. Не сейчас. Не спустя три чертовых года. Не после всего, через что он, черт возьми, прошел, чтобы попасть сюда. Чтобы найти его. Когда Ги Хун вошел в комнату, он был напуган. Когда они спустились по лестнице в нижний атриум, усеянный островками цвета драгоценных камней и неподвижными обнаженными людьми, раскрашенными как декорации, он был напуган. И, да, когда они привязали его к стулу, он был напуган, — но страх сам по себе был недостаточно силен, чтобы преодолеть другое. Ярость. Раньше Ги Хун не был злым человеком. Не совсем. Возможно, импульсивным, вспыльчивым, когда дело касалось денег, страстным и не обладающим сильнейшим инстинктом самосохранения, — но не полным ненависти. Не по-настоящему разгневанным. Ничто не сравнится с той яростью, которую он познал сейчас. Теперь он все больше и больше полагается на гнев, чтобы продолжать двигаться вперед. Чтобы его кровь была горячей, а конечности — подвижными. И, как и любой другой стимулятор, это вызывает привыкание. Это пугает его. Человек, которым он становится. Но… Давным-давно он пожертвовал собой ради этого. Собой, человеком, который улыбался, человеком, который умер на игровой арене под открытым небом рядом с Сан Ву. Другая часть этого человека умерла рядом с Чон Бэ. И кто же остался? Искореженные останки человека, живущего сейчас в этом ходячем трупе? Этот человек чертовски зол. Графики оказались фантастически провальными. Без сомнений. Могучего Ведущего ударили лампой, потом кулаком, потом еще и еще, и вот тут-то Ги Хун попытался вмешаться. Может, это и к лучшему, что он получил тычок в ребра, или что там это было. Что бы это ни было, это было больно, и на несколько секунд все его мышцы превратились в желе. Но если бы это было не так, он бы ударил человека в маске Орла прямо в горло. И что-то подсказывает ему, что он был бы уже намного мертвее, если бы ему это удалось. Вместо этого его усадили на элегантный деревянный стул, пока он дергался после электрошока, и несколько мгновений спустя Ведущий прогнал розовых охранников, чтобы самому заняться Ги Хуном. Ги Хун мог видеть кровь, окрашивающую темно-серый плащ Ведущего, красно-черную жидкость, стекающую по высокому воротнику, постоянно вытекающую из какой-то раны, скрытой под разбитой маской. Он невольно поморщился. Должно быть, это было чертовски больно. Ведущий с бесстрастной точностью срезал с Ги Хуна свитер и майку, оставив его замерзшим, несмотря на обильный пот. Он ожидал, что следующими будут его штаны. Несомненно, ВИПы ожидали этого, судя по их жестам. Но нож так и не зашел так далеко. Маленькое благословение, за которое Ги Хун был безмерно благодарен. Раздались одобрительные возгласы. Для этого ему не понадобился перевод Хвана. Этот особый тип насмешек, как правило, выходит за рамки языка. Ему завязали глаза. Связали. Коснись меня трижды, если нужно, чтобы я остановился… Какой план? Покажи им, кто контролирует ситуацию. Покажи им, что можешь следовать указаниям. (И это сработало просто великолепно, не так ли?) Затем последовали вопросы. Ги Хун не очень хорошо знает английский. В его уроках «Дуолинго» точно не было раздела с допросами. Он может сказать, где тут туалет, и у моей дочери отличные оценки, и я бы хотел одну среднюю чашечку кофе, только не будь так добр, отпусти этого маленького предателя-ублюдка, он — все, что у меня осталось в этом мире. Черт бы побрал эту маленькую зеленую сову. Но, по крайней мере, он хоть что-то знает. Достаточно. Достаточно, чтобы уловить суть, когда мужчина в маске пантеры сделал непристойный жест у своего рта и что-то протянул, обращаясь к ухмыляющемуся Быку. Достаточно, чтобы понять, что они насмехались над ним, когда он сказал, что вызовет полицию, — достаточно, чтобы понять, что эта конкретная ложь сработала. Полиция. Ха. Как будто от них был бы какой-то толк. Несколько лет назад Ги Хун уже ставил перед собой более высокие цели. Возможно, Интерпол. АСЕАН. НАТО. ОБСЕ. Затем его ударили ножом. Это отбросило его назад во времени, внезапный, неожиданный приступ острой боли, пронзивший верхнюю часть ноги. В прошлый раз это была задняя часть бедра. На этот раз — передняя. Но в тот момент это не имело значения. На мгновение его бесполезное зрение затуманилось, мокрый песок и стены, расписанные фресками, смешались с белой пеленой повязки на глазах. Он почувствовал, как теплый океанский дождь попадает ему на голову и стекает по щекам и шее. Это был всего лишь пот. Теперь он это знает. Но в тот миг, когда он перенесся назад, прорвался сквозь разрыв в ткани пространства-времени, словно нож пронзил нечто большее, чем мышцы, Сан Ву снова был жив. Жив и пытался убить его. И в последующие мгновения замешательства, когда его мозг пытался закрепиться здесь и сейчас, цепляясь за прочную опору реальности, он нашел якорь в чьих-то руках. Сан Ву? — почти спросил он в головокружительном бреду от шока, — почему ты…? и, словно в ответ, чьи-то руки обхватили его отяжелевшую голову, убрали волосы с его влажного лба, ободряюще сжали плечо. Руки в перчатках. Нежные руки. Прохладные и гладкие, как кожа. Не Сан Ву. Момент прошел, и Сан Ву мертв. Но эта призрачная вспышка пошла ему на пользу. Серьезный взгляд его некогда лучшего друга, мрачно наблюдавшего за ним из-за массивных очков, заставил его прийти в себя. Вспомнить о своих приоритетах. О своей миссии. Чо Сан Ву был очень прагматичным человеком. И Ги Хун должен быть сильным. Ради него. Для своего нового вынужденного сообщника в преступлении. Он не смог спасти Сан Ву. Он, черт возьми, спасет Хван Ин Хо. Так что он постарался перевести дух и солгал сквозь зубы. Нет, никто ему не помогал, никто не знает, где он. Устранены, — сказал Ведущий на слишком быстром английском, Ги Хун знает это слово, и его сердце сразу сжалось. Черт. Может, все не то, чем кажется. Он не расслышал фразу целиком, только зловещее слово и что-то о прошлой неделе… Черт, он надеется, что они не мертвы. «Саншайн Кэпитал», Чхве У Сок, Джун Хо — конечно, не Джун Хо — даже наемники с каменными лицами, которых он нанял на Хэллоуин, люди, которых он едва знал… Пожалуйста, не дай им погибнуть. Он больше не может жить с кровью на руках. Затем доставили еду, о чем возвестил ровный, низкий грохот множества тяжелых тележек, и ВИП, пропахший моллюсками, пóтом и приторным одеколоном, наконец-то исчез из пространства Ги Хуна, и как ты держишься? — спросил Ведущий, и ничего такого, с чем бы я не справлялся раньше, — слабо пошутил Ги Хун, но это сработало, он услышал нежную улыбку в словах, даже сквозь маску… Вот и все. У тебя получилось. Просто продолжай так думать. Ты хорошо справляешься. Ведущий, похоже, переоценил, насколько хорошо они справляются. Ги Хун предвидел это. Он наблюдал за этим крушением в замедленном режиме, даже вслепую, отслеживая сход с рельсов и развязку только по звуку и запаху. Как только был нанесен первый удар, он понял, что им крышка. После этого все полетело к чертям. Развязывание — плохой знак — принуждение встать на колени — очень плохой знак — похоже на казнь — алкоголь. ВИПы бормотали что-то мрачное, в их фразах были слова рот, колени и слезы. Один и тот же вопрос снова и снова. Крики. Я должен был, я должен был, я должен был. Даже Ведущий потерял свое железное самообладание, всего на мгновение. Тряс Ги Хуна за плечи, что было похоже на настоящее отчаяние, и кричал ему в лицо… Зачем ты пришел сюда? Почему? В тот последний раз это прозвучало почти как горе. И это тоже было плохим знаком. Ведущий терял устойчивость. Терял контроль. Тот небольшой контроль, который у него когда-либо был. Ги Хун не мог до конца поверить ему прошлой ночью, когда он сказал, что его можно заменить. Он казался слишком значительным в сознании Ги Хуна, этот таинственный вдохновитель, который дергал марионеток за ниточки сверху. В Играх, в этом мире, Ведущий — титан. Не здесь. Это стало совершенно ясно в тот момент, когда мужчина в маске хищной птицы поднял тяжелую декоративную лампу и ударил ею Хван Ин Хо по голове, как бейсбольной битой. Это стало реальностью, когда человек в маске льва набросился на него, как боксер-тяжеловес, и ударил кулаком в лицо, в уже раздавленную щеку маски, затем снова по затылку, затем снова в висок, когда Хван, оглушенный, рухнул на четвереньки. Полигональная маска отлетела в сторону с тихим стуком — легким, деликатным звуком, не соответствующим весу, который по праву должен нести этот предмет. Теперь Ги Хун верит. Как все это хрупко. Повязка на глазах не была проблемой. И она не была ею с тех пор, как Ведущий поставил его на колени и заставил выпить из той маленькой блестящей фляжки. С помощью плаща Ведущего на затылке, обеспечивая трение, Ги Хун постепенно, незаметно ослабил повязку на глазах. Не полностью. Просто ослабил. Достаточно, чтобы одна сторона задралась больше другой, позволяя ему немного разглядеть свою скулу, если он посмотрит вниз — что он и сделал, притворяясь, что опустил голову, как будто был на полпути к обмороку, вместо того, чтобы думать о тысяче отчаянных мыслей, пытаясь криком заставить свой старый упрямый мозг хоть раз в жизни быть полезным. И когда мужчина в маске Льва приблизился к Хвану, Ги Хуна оказался в первом ряду — пусть и с затрудненным видом. Было даже не так уж трудно избавиться от этой штуки, благодаря загадочной заботе Хвана. Его… нежности. Если бы он не схватил Ги Хуна за голову так сильно, как любовник, ему, возможно, никогда бы не удалось снять эту чертову штуку двумя сильными движениями головы. Может быть, это был план Хвана с самого начала, — смутно думает Ги Хун, приподнимаясь на чистом адреналине и чуть не застонав вслух от резкой боли в ноге с воткнутым в нее ножом. Может быть, он пытался дать Ги Хуну преимущество, дать ему выход — может быть, в этом причина его нежных прикосновений. У него нет времени на размышления. — Джентльмены, — резко произносит он на своем самом чистом английском, вернее, пытается это сделать, но выходит хрипло, прерывисто, как будто он проглотил гвозди вместо алкоголя — но они поняли. Они остановились. Тот, который в маске медведя, и который за последние несколько мгновений достал откуда-то пистолет — чертовы американцы — замирает, не опуская ствол. Маленькая зеленая сова, не подведи меня сейчас. — Не хотите ли, — хрипит он, — заключить со мной пари? Это отчаянная попытка, но это лучшее, что у него есть. С О Иль Намом это сработало. Он был лидером этой шайки; наверняка, если он клюнул на приманку, то и они клюнут. И они это сделают. Он уверен в этом. Ты ведь любишь скачки, верно? Вы, люди, и есть лошади. Лошади на ипподроме. Ладно. Больше нет. Пришло время этим раздутым свиньям побывать на другой стороне. В любом случае… что ему терять? Это было неожиданно… Я не думал, что ты зайдешь так далеко. Ги Хун — не лошадь. И они не могут относиться к нему так. Если ему суждено умереть, это произойдет на его собственных условиях. И он заберет с собой нескольких ублюдков. Секунды текут, как смола. Густая, медленная и удушающая. И затем… — Продолжай, — говорит Медведь. Безразличный. Небрежный. Но любопытный. Хромая, он делает шаг ближе. Пустые ладони, руки опущены по швам. Но он удерживает их пристальный взгляд. Выпрямляется в полный рост, несмотря на побои, несмотря на протесты каждой клеточки его тела. Еще шаг. Почему, черт возьми, нет? Они знают, что оружие только у них. Они знают, что могут остановить его. Они знают, что у них все под контролем. А Ги Хун перестал бояться оружия, и довольно давно. Пистолет снова поднимается, и он почти смеется. Он заставляет их нервничать? Хорошо. — Сыграйте со мной в игру, — говорит он, слова даются с трудом, звуки неловкие и непривычные для его рта и ушей. Еще шаг. Он оказывается почти вплотную к стволу пистолета. Мужчина в медвежьей маске снимает его с предохранителя — где-то позади он слышит, как из горла Хван Ин Хо вырывается тихий звук — и направляет дуло Ги Хуну между глаз. Он прижимается к нему лбом. Вторгается в их пространство, поднимает к ним лицо, как он делал это с Сан Ву, Хван Ин Хо, с нетерпеливыми игроками, стоящими за ним в очереди. Зачем относиться к ним иначе, чем к кому-либо еще? Чем к любому другому жалкому игроману? Это все, чем они являются. Без денег ничто не отличает их от него и всех остальных игроков. Просто скучающие, отчаявшиеся неудачники, которым больше нечем заняться. А у Ги Хуна есть деньги. Твой выигрыш — мелочь на карманные расходы жирным ублюдкам, которые заправляют этим шоу. Но что игроки делают с мелочью? — Сыграйте со мной в игру, — повторяет он. Во второй раз получается легче, плавнее, и он наблюдает, как золотые маски наклоняются друг к другу, разбрасывая по комнате отблески золотистого света при малейших движениях. Медведь хихикает. Этот звук можно было бы назвать тревожным. — А что, если вместо этого я вышибу тебе мозги? Это не так уж сложно. Вышибу тебе мозги — фраза, которая звучит во многих английских фильмах. — Конечно, — мягко соглашается Ги Хун, — Вы можете это сделать. Но… — Он слегка наклоняет голову, и уголок его рта медленно растягивается в невеселой улыбке. — Тогда в чем веселье? Если они собираются застрелить его, то, скорее всего, прямо сейчас. Он твердо держит в памяти лицо своей дочери. На всякий случай. Он хочет, чтобы она была его последней мыслью. Тянется долгая, долгая пауза. А затем Медведь задумчиво кивает. Раз, другой, третий, и вдруг холодное, твердое прикосновение металла ко лбу Ги Хуна исчезает. Медведь небрежно держит оружие, оставляя палец на спусковом крючке и отступая на полтора шага назад. — О каком типе пари мы говорим? Это сложнее. Он говорит быстро, невнятно произнося слова — на самом деле, все ВИПы, похоже, довольно пьяны, и, возможно, это единственная причина, по которой он не валяется на полу, размазав мозги по ковру. Но он уловил тип и пари, а также изменение тона в намеке на вопрос, и Ги Хун продолжает в жгучей надежде, что он прав. — Тридцать миллиардов вон, — говорит он, уже зная, что этого недостаточно, он понимает это по тому, как ВИПы бросают друг на друга ехидные взгляды, но он ожидал этого. Он планировал это. И у него есть еще один ресурс, который он может поставить на кон. — И, — добавляет он, прежде чем они успевают открыть рот, чтобы ответить, — Я. Позади него раздается шум. Это мог быть резкий, приглушенный выдох нет по-корейски, и Ги Хун догадывается, кто это сделал, но не оборачивается. Не сейчас. Этот разговор на иностранном языке отнимает у него всю концентрацию. Он боится, что если потеряет сосредоточенность, то никогда не сможет ее восстановить. — Ты? — эхом отзывается Пантера. Держись подальше от Пантеры, если сможешь. — предупреждал Хван. — Но если он придет к тебе первым, не сопротивляйся. Ему нравится, когда люди дерутся… — Верно. — Ги Хун подавляет панику, инстинктивное отвращение, которое душит его при виде богатого человека, наклонившегося вперед в явном волнении. — Все, что вы пожелаете. — Ги Хун-сси, — шипит Хван, и Ги Хун шипит в ответ: — Заткнись. Пожатие плечами. Наклоненные головы. Приглушенный разговор. Английский слишком быстрый и тихий, чтобы он мог разобрать. На его вкус, это слишком вяло, учитывая, насколько это важно, поэтому он выкладывает свой последний козырь. — Ну же, — уговаривает он. — Вы когда-нибудь уставали просто смотреть? Этого было достаточно, чтобы привлечь О Иль Нама к участию в Играх. Будет ли этого достаточно, чтобы привлечь эту стаю всего в одну? Львиноголовый подает голос: — В какую игру? Попался. Теперь, наконец, что-то начинает получаться. — Это, — говорит он, подбирая слова, как будто пробирается по рисовому полю. — Игра с выпивкой. Это привлекает их внимание. Он понятия не имеет, как это будет называться по-английски, поэтому по-корейски говорит: — Игра в крышку от бутылки. — Игра в крышку от бутылки? — повторяет Олень по-английски — ах, должно быть, это он раньше говорил по-корейски — и Ги Хун наклоняет голову. — Да. Мы сыграем, и если… если мы выиграем… — Теперь он поворачивается к Хвану, который в последние несколько мгновений подобрал свою разбитую маску и снова надел ее, как щит, и теперь стоял по стойке «смирно», готовый к бою. Он собирался сказать если я выиграю, но каждый игрок, который когда-либо делал ставку, знает, что шансы удваиваются, если удается втянуть в это друга. — Если мы выиграем… воспользуемся его планом. Он сохранит свою работу. Вы… — он не знает слова, означающего нанимать. — … Вы так же возьмете на работу меня. Ему требуется почти вся его концентрация, чтобы составить слова, роясь в глубинах своей памяти в поисках правильных слогов и грамматики, проклиная собственную прокрастинацию. Если бы он выучил английский за эти последние несколько лет, как обещал Га Ён, ему было бы проще здесь. Вместо этого он едва держится на плаву. Поддерживать беседу в реальном времени при таких ставках оказалось намного сложнее, чем он предполагал. Все слова, которые, как ему казалось, он знал, вылетели у него из головы в тот момент, когда все это началось. Ему нужна помощь. Ему нужен переводчик. — Если мы проиграем… — он пожимает плечами, затем холодно, по-волчьи улыбается. — Тридцать миллиардов вон. И я. — Ты бы согласился работать на нас? — это язвительный вопрос, полный сарказма и французского акцента, и Орел наклоняет свою птичью голову. Пустые золотистые глаза мерцают в свете люстр. — Почему-то мне трудно в это поверить. Работать на нас, улавливает он, и поверить. Он должен доказать свою преданность. Или, по крайней мере, хорошо себя вести. Он расплывается в пустой улыбке. — Ваш… — черт возьми, как будет Ведущий по-английски? — Ваш распорядитель что-то говорил мне… — Он втягивает воздух сквозь зубы, подыскивая слова и страстно желая закурить, чтобы успокоить нервы. — Ммм. Что-то… важное. Он говорил… если я буду работать здесь… Я смогу… Он испытывает трудности, и это унизительно, он взрослый мужчина, он ненавидит быть таким ограниченным. Таким глупым. Он и так чувствует себя достаточно тупым в своем родном языке, всегда на шаг позади. Медленный. Он разводит руками, словно от этого слово обретает форму. — Эээ… — Влиять на игры, — подсказывает Хван Ин Хо. Он подходит к Ги Хуну и становится за его спиной, у плеча, и Ги Хун удивленно кивает ему. Удивленно, разочарованно и с вынужденной благодарностью. У него все было нормально, спасибо большое. Но он бы солгал, если бы сказал, что помощь не принесла облегчения. — Верно, — говорит он на мягком корейском, прежде чем спохватиться и поправить по-английски. — Да. Какое-то мгновение никто не хочет говорить первым. Затем… — Эй, — тянет тот, что в бычьей маске, и делает небрежный жест длинными руками. — Какого черта? У нас все равно есть час до голосования. Сердце Ги Хуна снова начинает биться. — Так долго? — восклицает Лев, как будто он ждет новостей об умирающей семье, а не развлечения, и Орел говорит: — Они перенесли это сегодня. Для уборки. Раздалось несколько недовольных бормотаний. — Тогда ладно, — бормочет Олень, словно отдавая приказ. — Как играют в эту игру?

_______________

Byeongtukkeong twigigi — простая игра. Все, что нужно, это бутылка соджу. Точнее, крышка. Об этом он просит официанта. На мгновение он испугался, что у них этого не будет — с какой стати этим людям покупать соджу из магазина за углом? — но официант слегка кланяется и удаляется, появляясь буквально через несколько мгновений с подносом, на котором бутылок хватит на всех, и еще останется. Ги Хун подтаскивает свой стул к столу. Тот самый, к которому его привязали. Теперь он сидит, наслаждаясь относительной легкостью от того, что не стоит на этой ноге, и сметает крошки и хвостики креветок с презрительным цоканьем. Однако он оставляет нож внутри. Это адски больно, заставляет его потеть и вызывает мелкую неконтролируемую дрожь, но… Пока у него в бедре нож, у него есть нож. И ему понадобится любое преимущество, которое он сможет заполучить. В том числе и Хван Ин Хо. Пока другие игроки занимают свои места, окружая неприкрытое лицо Ги Хуна масками, он устраивается на подушке стула, водя ногой по ковру, пока мышцы бедра немного не расслабятся, и, откинувшись назад, делает глубокий вдох. Колени разведены в стороны. Обнаженная грудь влажная от пота и липкая от его собственной крови. Мрачное соседство с блестящим шелком и роскошными костюмами других мужчин за столом. Может, ему и следовало бы мерзнуть, обнаженным по пояс, но бешеный пульс согревает его. Хван садится рядом. Стол круглый, и сотрудники в черных масках с ловкостью танцоров убирают беспорядок, оставляя его чистым и блестящим. Конечно, стол должен был быть круглым. Нельзя допустить, чтобы кто-то из ВИПов почувствовал себя оскорбленным из-за места в углу. Нельзя, чтобы кто-то из них чувствовал себя менее важным. Тридцать миллиардов вон. — Двадцать целых семь десятых миллиона долларов, — сообщил человек в маске хорька, вбив цифры в свой телефон. Остаток выигрыша Ги Хуна. Почти. На самом деле, бóльшая его часть. За два года он израсходовал почти тридцать процентов, вообще не притронувшись к ним в тот первый год растерянной, бесцельной, бездомной депрессии, прежде чем Иль Нам вызвал его для их собственного последнего пари. Сто шестьдесят миллионов вон «Саншайн Кэпитал» и другим ростовщикам, которым он был должен. Двести пятьдесят миллионов банку. Шесть миллиардов — сборщикам долгов Сан Ву, чтобы обезопасить дом и бизнес его матери и, таким образом, будущее Кан Чхоля. Осталось тридцать девять миллиардов сто девяносто миллионов. Полтора миллиона вон в качестве алиментов на ребенка Ын Чжи первого числа каждого месяца, выплачиваемых в виде тысячи американских долларов. Ын Чжи на большее не согласилась — особенно потому, что, насколько ей известно, ее ленивый бывший муж все еще работает простым водителем. Деньги на одежду для Га Ён, школьные принадлежности, еду, билеты в кинотеатр, наушники с кошачьими ушками — все, что ей нужно. Все, что она захочет. Это почти незаметно. В его распоряжении оставалось еще тридцать девять миллиардов сто пятьдесят четыре миллиона, которыми он мог распоряжаться по собственному усмотрению. Совершенно новая машина. Телефон, а затем и еще несколько. Мотель «Pink». «Саншайн Кэпитал», сначала погашенный долг, а теперь выплата зарплат. Ежедневное питание, туалетные принадлежности и другие мелочи, необходимые для жизни. Камеры видеонаблюдения. Чаевые и взятки. Обращение к пилотам вертолетов и капитанам лодок за информацией. И все же эти чертовы 45,6 миллиарда почти не уменьшились. Всего лишь уголок массивного блока бумажных купюр откололся. Тем лучше. Он всегда ненавидел эту штуку. Он поставил на кон все, что у него есть. Все, кроме двух миллиардов. Он пообещал помочь своим друзьям — храброму Кан Дэ Хо, крошечной Ким Чжун Хи и ее ребенку, пожилой матери и ее сыну, Чон… Что ж, он хочет сдержать это обещание, если сможет. Итак, ровно тридцать миллиардов и его жизнь. Красивые, круглые цифры. Официанты раздают бутылки и рюмки. ВИПы спорят из-за вкуса, выбирая клубнику, персик, йогурт, сливу, цитрус. Ги Хун замечает розовые цветы сакуры на оригинальной этикетке — его любимый вкус — и хватает бутылку с подноса, когда тот оказывается рядом. Хван, как он замечает, делает то же самое. — Сэр, — со знанием дела вмешивается официант. — Вам понадобится что-нибудь еще для вашей игры? Ги Хун случайно игнорирует его на мгновение, полагая, что он, естественно, разговаривает с Ведущим, пока случайно не поднимает взгляд и не замечает устремленные на него глаза за похожей на лист черной маской. Итак, теперь он отдает приказы, не так ли? — Хм… да, — внезапно решает он. — Сигареты, пожалуйста. — И, подумав, добавляет. — И смените эту чертову музыку. Эта скучная классическая европейская ерунда сведет его с ума. Официант замолкает, смотрит куда-то за спину — вероятно, на вышестоящего начальника, проверяя разрешение, — а затем спрашивает: — Что бы вы хотели послушать вместо этого? Он размышляет. — Хан Дэ Су, — решает он. Южнокорейский фолк-певец, которого слушала его мать, когда Ги Хун был маленьким. Они в его стране. Они, черт возьми, вполне могут послушать его музыку. И он даже выбрал что-то с гитарным сопровождением в стиле американского фолка, популярного в 70-х, что-то, по крайней мере, частично знакомое им, потому что он такой внимательный хозяин. Бутылки с соджу закрываются алюминиевой крышкой. В этой игре, как только бутылка открыта, перфорированная металлическая полоска на конце крышки закручивается до тех пор, пока она не будет торчать прямо, грозя вот-вот оторваться, держась на ниточке, а затем каждый игрок по очереди щелкает по полоске. Ги Хун не знает, как по-английски называется крышка от бутылки, щелчок или даже поворот, если уж на то пошло. Поэтому, когда он начинает объяснять, он делает это на корейском, обращаясь к Хвану за переводом, который тот без проблем предоставляет. — Итак, — говорит Медведь, уже открывая свою бутылочку с персиковым вкусом. — Нам всем нужно это сделать? Он смотрит на готовую крышку в руках Ги Хуна, которая благодаря тридцатилетней мышечной памяти уже сформировалась в импровизированную маленькую игрушку. Тридцать лет практики, которых, он готов поспорить на свою жизнь — а это так и есть, — не было у американских и европейских игроков. Что дает его маленькой команде из двух человек значительное преимущество даже против шестерых. Шестерых, а не семерых — Хорек пропускает игру из-за «важного телефонного звонка». Похоже, никто по нему не скучает. — Нужна только одна крышка за раунд, — говорит Ги Хун. Он ждет, пока Хван на профессиональном английском повторит его слова, а затем продолжает, чтобы увеличить их шансы. — Почему бы нам не сыграть три раунда с двумя победами? Существует несколько версий игры. Ги Хун решает представить им ту, в которой игрок, оторвавший полоску, является проигравшим, а не победителем, и ему придется выпить. Оторвать полоску можно, используя грубую силу, а не технику, но щелкнуть раздражающую мелочь, не сломав ее, особенно в конце игры, когда металл ослаблен, может оказаться довольно сложной задачей. Новички в игре часто переоценивают усилие, необходимое для отделения металлического хвостика от основания. В этом есть точность, искусство и наука. И это ценная традиция для старшего поколения — иметь возможность поразить новоиспеченных девятнадцатилетних любителей выпить ловкостью, свойственной возрасту и опыту. — Да, две победы из трех, — соглашается Лев. Вкус грейпфрутового соджу, похоже, ему нравится; сейчас у него настроение лучше, чем когда он садился. Ги Хун наклоняет голову, затем поднимает приготовленную крышку. В тусклом свете атриума она отсвечивает зеленым. Зеленым, как форма игрока. — Мы будем передавать это по кругу, — объясняет он. — И по очереди щелкать по этой части. Вот так, — он демонстрирует, специально промахиваясь мимо металла, чтобы не ослабить его заранее, и Хван послушно переводит. Когда он заканчивает и ВИПы перестают кивать, Ги Хун продолжает. — Игрок, который отрывает полоску, проигрывает. Традиционно наказание — сделать глоток. — Итак, — Хван переводит слова Орла. — Это все? Две победы из трех, наша команда против вашей? — Это все, — подтверждает Ги Хун. Затем, когда официант снова появляется у него за спиной, предлагая блестящую золотую зажигалку и коробку чересчур пафосных сигарет. — О, спасибо. Длинные, в черной бумаге и с золотистым фильтром. «Treasurer London», — гласит надпись на матовой черной коробке, а затем что-то написано английским курсивом, который он не может разобрать. Ги Хун тихо фыркает, достает одну, а остальные прячет в карман своих спортивных штанов. Если он выживет, то оставит их себе. Это нелепо сочетается с надежным, простым старым соджу, но он все равно закуривает. Отчасти для успокоения, отчасти чтобы утвердить себя, свое присутствие здесь, а отчасти потому, что ему понадобится сигарета, если он умрет. Как и в любой игре на этом острове, существует вероятность смерти. И если его время почти истекло, он сначала покурит. — Хорошо, — говорит он после долгой затяжки, выдыхая это слово в виде облачка ароматного дорогого табачного дыма. — Бросим кости, чтобы решить, кто будет первым. Выигрывает наибольшее число. Приносят пару игральных костей. Черный и золотой — конечно же. Тяжелые в руке Ги Хуна. Когда он слегка встряхивает их, они звонко постукивают друг о друга. Он выбрасывает восьмерку. Кости перемещаются по столу по часовой стрелке. Хван — двенадцать. Бык — пять. Орел — одиннадцать, Лев — семь, Медведь — три, Пантера — десять, Олень — четыре. — Не повезло, — замечает Ги Хун, слегка морща лоб, когда наклоняется, чтобы посмотреть цифры, и мужчина в маске оленя усмехается. — Я не боюсь старых суеверий, — говорит ВИП на корейском с сильным акцентом. Он произносит это слишком самодовольно, что означает я знаю, что это число значит смерть, и притворяюсь, что мне все равно. Ги Хун тоже не особо верит в суеверия, но на мгновение позволяет себе помечтать. Может быть, кто-то из других толстосумов расстроится из-за игры и отыграется на своем партнере. Было бы неплохо. Но с другой стороны, если кто-то и может разозлиться из-за проигрыша, так это Ги Хун. Он еще раз затягивается своей дурацкой роскошной сигаретой, запивает ее глотком соджу, затем протягивает приготовленную крышку вправо от себя. — Ты первый, — говорит он Хвану. И они начинают.

🖤

Ин Хо никогда не был большим любителем соджу. Однако он мог бы пристраститься к этому. Легко. Возможно, ему и не следовало пить, когда у него могло быть сотрясение мозга, но, честно говоря, это беспокоит его меньше всего. Ги Хун, как всегда непредсказуемый, подзывает охранника. Спрашивает, знает ли он игру в крышку от бутылки. Охранник отвечает согласием. Ги Хун просит постоять рядом, наблюдать и объявлять, засчитано это или нет. Охранника. Не официанта. Охранника. — Справедливости ради, — говорит он с мрачной улыбкой. Беспристрастная сторона, принимающая решения — но на самом деле, как догадывается Ин Хо, это потому, что так… Так все устроено внизу. Так игроки играют в свои игры. Под присмотром безмолвных розовых стражей. Да. Ин Хо прекрасно понимает, что делает Ги Хун. И этого доводит его до чертова сердечного приступа. Опасно рисковать с этими людьми. Играть в эту игру. Это не просто крышки от бутылок — это игра покрупнее. Ин Хо очень хорошо знает эту игру. Ги Хун только вступил в нее и сразу же начал нарушать все правила. Менять их. Это… ну, это действительно ошеломляет. Никто другой не смог бы сделать то, что только что сделал Сон Ги Хун, он уверен в этом. Никто другой не смог бы смотреть на ВИПов сверху вниз, бросить им вызов и остаться в живых. Он и понятия не имеет, не так ли? Какое влияние он оказывает на людей. Какой властью обладает. Соджу обладает чистым, мягким, сладким вкусом. Он чем-то напоминает водку, но менее алкогольный и гораздо более приятный на вкус, а также чем-то напоминает саке, но более алкогольный и менее насыщенный. Ин Хо наливает себе щедрую порцию и выпивает залпом. Интересно, на что это было бы похоже? Попробовать соджу на горячем розовом языке Ги Хуна, а не на холодном гладком ободке рюмки. Это опьяняло его, острый мускусный привкус алкоголя наполнял каждый уголок его рта — Ги Хун выпил почти полбутылки, как только их раздали, вероятно, чтобы заглушить боль и жажду после пыток. И вот теперь он полулежит на своем собственном стуле для допросов, без рубашки, курит, с ножом в бедре, все его тело забрызгано кровью, и Ин Хо никогда еще не было так трудно отвести взгляд. Никогда. Три раунда. Восемь игроков. Две команды. Две победы гарантируют выигрыш. И Ин Хо первым вступает в игру. Это был гениальный выбор — эта игра. И, возможно, не совсем честный. В конце концов, Ги Хун не упомянул в разговоре с ВИПами, что почти каждый пьющий взрослый в Корее играл в эту игру, в то время как иностранцам она совершенно неизвестна. С другой стороны, справедливо это или нет, но им нужно преимущество. Тридцать миллиардов вон, — сказал Ги Хун, — и я. Этого не может быть. Ин Хо даже не позволяет своему воображению зацикливаться, запрещая себе исследовать возможное будущее неудач и последствий, будущее, в котором ему придется наблюдать, как игрока 456 уводит Пантера, и, возможно, никогда больше не увидеть живым… хотя, возможно, жизнь была бы худшей участью, после всех неприятностей, которые он им причинил. Возможно, он заинтересовал их игрой, но здесь он все еще в большой опасности. Он этого не показывает. Возможно, он уже исчерпал весь свой страх, и все, что у него осталось, — это легкомысленная непринужденность, уверенность и достоинство перед лицом возможной смерти, которые редко проявляются у людей, которым еще есть ради чего жить. И это было еще не все. Если мы выиграем, — сказал Ги Хун на своем ломаном английском, — воспользуемся его планом. Он сохранит свою работу. Вы так же возьмете на работу меня. Он мог бы позаботиться только о своей судьбе. Он мог бы попросить свободу. Он мог бы выторговать что угодно, и в этот момент Ги Хун решил выторговать Ин Хо. Работу Ин Хо. Их работу. Его сердце не переставало биться слишком сильно с тех пор, как они пришли сюда, и уж точно не замедлится и сейчас. Ги Хун согласен. Впервые он открыто согласился на предложение Ин Хо. Присоединиться к нему. Быть его дублером. Стать Лейтенантом. Это больше, чем он смел надеяться. Это все, чего он когда-либо хотел, ну, по крайней мере, в последние несколько лет, и это преподнес ему на золотом блюде сам Ги Хун. Это похоже на ловушку. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. И все же, вот оно. Все, что им нужно, это победить, и Ги Хун будет принадлежать ему. Официально. Ин Хо поднимает крышку от соджу, упирается локтем в стол, выравнивает левую руку и щелкает. Металлическая полоска колеблется, чуть дрожит, но не сдвигается с места. — Засчитано, — объявляет охранник в розовом, образуя букву «О» поднятыми над головой руками. За столом раздаются негромкие восклицания. Золотые маски внимательно наблюдают за происходящим. Ги Хун был прав, заманив их таким образом. Ин Хо по опыту знает — играть в игру гораздо интереснее, чем просто наблюдать. Начинать, когда цель состоит в том, чтобы оставить полоску нетронутой, может быть как благословением, так и проклятием. Хотя облажаться с первого раза практически невозможно, поскольку металлическое соединение такое же прочное, как и в начале, это также означает, что если вы пройдете полный круг и он останется целым, то при повторном заходе можете столкнуться с гораздо более сложной задачей. Он все делает правильно. — Погоди-ка, — протестует Орел, и Бык, собирающийся взять крышку, смотрит на него. — Я следующий. — Это не так, — возражает Медведь после напряженного момента. Он тычет рукой в Ин Хо; Медведь находится справа от него. — По часовой стрелке. — Нет, — настаивает Орел. — У меня выпало одиннадцать. Я получил второе по величине число, я следующий. — Никто не говорил, что все работает именно так, — спорит Медведь, а потом — чудо из чудес — они обращаются к Ги Хуну за решением. Ин Хо быстро пересказывает суть проблемы на их родном языке. Технически Медведь прав: крышку обычно передают по кругу в том порядке, в котором группа расположилась за столом. Но Ги Хун обдумывает это, поджав губы. У кого-то другого это выражение было бы преувеличенным, карикатурным. У Ги Хуна — это просто он. — Почему бы и нет, — решает он, возможно, потому, что Орел не тот, кто ударил его ножом в ногу. — Мы бросили кости. С таким же успехом можно использовать эти числа. Ин Хо передает это. Орел выхватывает маленький предмет из рук Медведя, самодовольно бросив: — Спасибо тебе. ВИПы, за исключением надувшегося Медведя, готовятся смотреть. Они подталкивают друг друга, в равной степени насмешничая и бормоча невнятные ободряющие слова. Сейчас все совсем по-другому. Удивительно, как сильно музыка может изменить ситуацию. Совсем как искусство. Когда над головой мирно перебирает струны их собственный народный музыкант, Хан Дэ Су поет песни, которые когда-то были запрещены за слишком провокационный характер, а дым сигареты Ги Хуна поднимается ввысь, смешиваясь с дымом сигар, все они сидят за одним столом — что ж, это почти по-дружески. Как будто они все просто друзья. Они могли бы сыграть партию в покер или в сотду. Стул. Соджу. Музыка. Сигареты. Каждым своим движением и каждым словом Сон Ги Хун говорит богатейшим людям мира теперь вы в моей игре. Ин Хо чувствует себя так, словно его сбила тележка с цветами. Задыхающийся, ошеломленный и откашливающийся лепестками. Он не может отвести взгляд. Очень хорошо, что все ВИПы слишком поглощены собой, чтобы замечать очевидное, иначе они, вероятно, были бы гораздо менее склонны мириться с такой абсолютной дерзостью. К счастью, они богаты. А богатые люди, как правило, не видят дальше собственного носа — Засчитано, — снова объявляет охранник, и Ин Хо отрывает взгляд от курящего Ги Хуна, чтобы увидеть, как снова вибрирует маленькая металлическая полоска, по которой ударил, но не сломал ноготь Орла. Раздаются одобрительные возгласы, несколько сильных хлопков в ладоши. ВИПы увлечены. Согласно новому порядку, Пантера будет следующим. — Ладно, старина, — говорит Лев с ухмылкой. — Постарайся не облажаться. И Пантера бросает ему в лицо салфетку. Она на мгновение прилипает к маске Льва, и остальные мужчины разражаются хохотом. Он не облажался. По крайней мере, не слишком сильно. Недостаточно для провала. Кусочек металла гнется, опасно ослабляя основание, но не ломается. — Засчитано, — бодро объявляет охранник. У Ин Хо все внутри переворачивается. Следующим будет Ги Хун. Ему не было нужды беспокоиться. Ги Хун берет крышку у Пантеры, осторожно, не касаясь его пальцами, и аккуратно щелкает загнутый конец. Он снова выпрямляется и остается прочно прикрепленным. — Засчитано. Несколько восхищенных возгласов. Лев держит крышку слишком крепко. Ин Хо может видеть со своего места; мужчина сжимает его в кулаке, не позволяя другой руке достаточно согнуться, чем усложняет себе задачу. И действительно, хотя маленький язычок держится, он ложится плашмя, держась за одну перфорацию. Он был уверен, что он отломится, когда настанет очередь Быка. Вместо этого хрупкая вещица едва держится, пока Олень, совершенно уверенный в себе, легонько не щелкнет по ней. Кусочек металла пролетает через стол и исчезает где-то в куче бутылок. — Провал, — беспристрастно сообщает охранник, поднимая руки и скрещивая их крестиком. — Черт возьми! — кричит Олень и швыряет алюминиевую крышку на стол. От удара она деформируется, сминается, и насмешки остальных ВИПов становятся громче. Над столом раздаются свисты и стоны. Орел хлопает Оленя по спине, а Олень раздраженно отмахивается от него. Никто из них, похоже, по-настоящему не волнуется. Конечно, у них осталось еще две попытки. Для игрока это гарантированная победа. Ги Хун кивает, медленно и сосредоточенно, и подбирает еще одну брошенную крышку. — Второй раунд? — спрашивает он по-английски, и Медведь фыркает. — Давай уже, — ворчит он. — Я даже не успел попробовать. Позвольте мне начать этот раунд. — Это нечестно, — тут же огрызается Лев. — Мы все ходили по порядку. — Да, и я следующий. В любом случае, разве это справедливо, если каждый раз начинает один и тот же человек? — Он указывает подбородком на Ин Хо. — Ему будет легко. А я получаю это дерьмо. — Он поднимает и подбрасывает использованную крышку для пущей выразительности. — Возможно, нам стоит бросить еще раз, — предлагает Ин Хо, прекращая перепалку, и они снова достают кости. На этот раз первый ход достается Пантере. Затем Медведь, а после Ги Хун. Ин Хо идет последним в очереди, третьим с конца. На этот раз на него оказывается больше давления. Но если ему удастся не разбить его в свой первый ход, то более чем вероятно, что один из ВИПов потерпит неудачу в начале второго круга, и тогда… И тогда они победят. Два из трех. Теперь, когда игра началась, непреодолимый магнетизм Ги Хуна наконец-то ослабил свою власть над Ин Хо. Он действительно может наблюдать за игроками — наблюдать, как ВИПы становятся игроками — и даже в такой простой игре его сердце замирает в груди. При всех недостатках и грехах О Иль Нама, человека, чья смерть была слишком мирной для такого количества крови на его руках, он был прав в одном: играть гораздо веселее. Даже несмотря на то, что голова Ин Хо словно набита ватой и болит в трех разных местах. Даже несмотря на то, что он все еще ощущает удар по почке, неприятно пульсирующей горячей, острой болью. Даже несмотря на то, что проигрыш означает потерю всего. Играть в эту старую знакомую игру с выпивкой, сидеть рядом с Ги Хуном, наблюдать, как его работодатели добродушно ноют и препираются — или, по крайней мере, настолько добродушно, насколько позволяет их натура, — это на самом деле… приятно. Весело. Как подбадривать команды по пентатлону. Как вытянуть одну ногу, чтобы поймать отлетевший волан за секунду до того, как он упадет на землю. Это Ги Хун, думает он. Этот свет у него внутри. Это сияние. Оно касается всего вокруг него. Ты спрашивал меня, почему я оставил тебя в живых, — сказал Иль Нам Сон Ги Хуну на смертном одре, в то время как Ин Хо стоял за углом и слушал. — Потому что с тобой было весело играть. Возможно, последние слова его наставника повлияли на Ин Хо сильнее, чем он думал ранее. Ги Хун, похоже, чувствует себя не так уж плохо, учитывая все обстоятельства. Легкое потряхивание тела постепенно усиливается, переходя в заметную дрожь рук, но Ин Хо догадывается, что это больше из-за выброса адреналина, чем из-за стресса. Он откидывается на спинку стула, выставив одно колено впереди сиденья, а другое сбоку, оседлав его с непринужденностью, характерной для главаря банды. Образ прекрасно дополняется обнаженной грудью и роскошной сигаретой, зажатой между двумя пальцами. Пантера, Медведь, Ги Хун и Бык проходят без особых усилий. Олень осторожно подходит к своей очереди, делая такой крошечный щелчок, что он едва засчитывается, а затем Ин Хо слегка сдвигает металлическую полоску, но не ломает ее, а Орел что-то бормочет по-французски, выстраивая свой удар, и — засчитано, засчитано, — очередь снова за Пантерой. Второй круг всегда сложнее. Особенно при таком количестве игроков. Потрепанная маленькая полоска мягкого металла искорежена, ее дергают туда-сюда, как новичка, играющего в ттакджи, и на мгновение Ин Хо ожидает, что Пантера вырвет ее со второго захода. Полоска скручивается. Одна сторона основания приподнимается, появляется крошечная трещинаа. И все же она остается. Вокруг раздаются зловещие стоны. Следующий раунд будет нелегким. Медведь старается держать крышку как можно дальше от себя, возможно, полагая, что сила сосредоточена в основном в центре тела, а значит, чем дальше он находится, тем легче удар, верно? Ну, может, и нет, но у него все хорошо получается — он передает ее Ги Хуну, дерзко приподнимая брови. Ин Хо наблюдает одним глазом — другой медленно, но верно опухает и закрывается, — как Ги Хун берет маленький кусочек мусора. Он подносит ко рту половинку сигареты, зажав фильтр в зубах, и, прищурившись, рассматривает крышку от бутылки. Давай, — безмолвно умоляет Ин Хо, — ты можешь это сделать. Ги Хун поднимает крышку, цепляет указательным пальцем большой и щелкает. Металлический язычок падает. А потом останавливается. Собравшиеся игроки издают коллективный стон. Кусочек искореженного алюминия свисает на тонком металлическом обломке. Все еще держится. — Ну же, — жалуется Лев, и Бык тут же жалуется в ответ: — Не тебе ведь быть следующим. Ин Хо думал, что на этом все. Они победили. Конечно, это хрупкое соединение больше не выдержит. Но затем Быку удается провести ногтем по металлу так плавно, что тот почти не двигается — Ин Хо думает, что это не должно было засчитываться, но он не собирается говорить об этом этим людям, — и Олень, к которому, похоже, вернулась удача, ударяет по металлическому выступу только для того, чтобы тот качнулся, крутанулся, расшатываясь, но не упал. Когда Олень протягивает вещицу, улыбаясь приятно и с легким намеком на превосходство, Ин Хо уже смирился со своей ролью. Даже при самом осторожном движении язычок полностью отрывается под его пальцами. — Провал, — говорит охранник, и ВИПы вскакивают на ноги и кричат. Счет 1:1. Третий раунд станет решающим. Это как волчок, только хуже, потому что на этот раз все по-настоящему. Он потерпел неудачу. Легкое прикосновение к локтю заставляет его вздрогнуть. — Остался один раунд, — ободряюще говорит Ги Хун, слегка сжимая руку Ин Хо, прежде чем отпустить. От его руки остаются размазанные красные отпечатки ладони и пальцев. Если они оба не умрут здесь, им снова понадобится та аптечка. Ин Хо просто кивает в знак согласия. Он неважно себя чувствует и не думает, что на этот раз алкоголь поможет. — Еще один раунд! — громко повторяет Пантера по-английски, и ВИПы прекращают свою болтовню и снова сосредотачиваются, обсуждая, что они будут делать со своей новой игрушкой, когда выиграют. Ги Хун готовит последнюю крышку трясущимися руками, но с твердым взглядом. Они бросают кости. На этот раз Олень получает две шестерки и особенно доволен этим фактом — правом начать. Но теперь все начинают это чувствовать, и с каждым раундом тонкая алюминиевая полоска держится все дольше и дольше. Все проходят в первый раз. Даже Ги Хун, который на этот раз остался последним. Во второй раз, когда крышка проходит через руки Оленя, он уже не такой самоуверенный. К третьему ходу он хмурится. Сейчас неестественно тихо. Мирная фолк-музыка звучит в основном без перерыва, пока Олень сгибает полоску… Засчитано. … и Орел почти не оставляет следа… Засчитано. … а Пантера немного жульничает и только задевает ее… Засчитано. … и Лев переворачивает ее так, чтобы она легла плашмя на открытую пасть крышки… Засчитано. … оставляя следующий ход Ин Хо. Когда ему вручают крышку, у него сильно потеют ладони. Он снял перчатки, чтобы играть честно, и теперь жалеет об этом. Его пальцы не так сильно скользили бы, если бы они были обтянуты кожей. Перекрученная полоска блестит на свету. На крышке все еще остается легкий налет конденсата, и от нее сильно пахнет алкоголем. Ин Хо осторожно зажимает крышку в пальцах правой руки и поднимает левую. Ботинок Ги Хуна задевает его под столом. Он замирает, смотрит налево и обнаруживает, что на него смотрят эти грустные щенячьи глаза. — Чем-то похоже на волчок, не правда ли? — слегка задумчиво произносит Ги Хун. — Что он сказал? — Пантера недоверчиво хмыкает, а Олень ровным голосом переводит на английский. Для всех остальных это обычный разговор. Для них двоих это означает используй другую руку. Ин Хо так и делает. Переложив крышку в свою доминирующую руку, он переставляет правую руку для щелчка. Этого было достаточно. Полоска устремляется вниз, в сторону, затем останавливается — ее удерживает крепление на крышке. — Засчитано, — говорит охранник. Ин Хо передает крышку Быку. Бык не торопится. Теперь они все на пределе, и все прекрасно это понимают. Он поднимает крышку, поворачивает ее, внимательно рассматривает. — Давай, — подначивает Медведь, а Бык бормочет: — Жди своей очереди. Я разрабатываю стратегию. — Разрабатывай стратегию быстрее. Только на это у Быка уходит лишних тридцать секунд. Затем он тщательно выстраивает удар. — Засчитано. Сердце Ин Хо сильно сжимается. Как будто кто-то стиснул его в кулаке. Медведю, несмотря на все его ворчание, требуется еще больше времени. Его изящный щелчок отрывает кусочек у основания. — Засчитано. Теперь очередь Ги Хуна. Ин Хо едва успевает почувствовать тревогу. Ги Хун берет крышку, слегка поворачивает ее в руках и щелкает. Легко. Решительно. И Ин Хо тут же понимает, что Ги Хун обманул их всех, потому что полоска не отрывается. Он оставляет ее болтаться, почти вращаясь на месте, удерживаемой самой эфемерной из серебряных нитей. Ин Хо чувствует, как в нем поднимается крик ликования, так внезапно, что едва не вырывается наружу. Ги Хун протягивает крышку Оленю. Они уже знают, что все кончено. Они все знают. Олень держит их всех в напряжении, непрерывно ворча, называя это дерьмом и любыми другими английскими или корейскими словами, которые приходят ему на ум, прежде чем, наконец, с раздражением щелкнуть. Полоска отделяется от крышки мгновенно и беззвучно и падает на стол с почти неслышным стуком. — Провал. Охранник выносит свое окончательное решение, а затем благоразумно отступает в тень. Ги Хун откидывается на спинку стула. Видно, как быстро бьется его сердце под кожей груди. Его сигарета потухла. — Вы проиграли, — просто говорит он им. Это было неправильное замечание. Олень, который под насмешками становится свекольно-красным от ярости, рычит. Он хватает со своей тарелки острую вилку, с которой все еще капает жир, и цепляет проходящую мимо официантку. — Черт возьми, черт возьми, черт возьми! — ревет он, сопровождая каждое ругательство жестоким ударом по лицу официантки. Она кричит, издает жуткие булькающие звуки, извиваясь, пытаясь вырваться, но Олень слишком хорош в этом. Он швыряет ее на землю, позволяя ползти прочь по лужицам собственной крови, а сам поднимает пистолет Медведя. — Это всего лишь игра, — невинно говорит Лев, пока Олень прицеливается. — Тут не из-за чего волноваться. Звук выстрела разносится по большой комнате. Ги Хун вздрагивает. Ин Хо резко оборачивается, чтобы увидеть его, но с ним все в порядке, он просто смотрит на мертвую официантку со сдавленным отчаянием в глазах. Дыхание Ин Хо срывается с его губ. Дрожащий, он натягивает перчатки. Они выиграли. Они выиграли. Они должны убираться отсюда. Ин Хо встает. Затем оказывается на полу, близко знакомясь с ковром. Странно, он не помнит, как сюда попал. Он снова пытается встать, но быстро обнаруживает причину своей неудачи: у него очень сильно кружится голова. Он слышит голос Ги Хуна над собой, рядом с собой, и слышит, как другие голоса начинают удаляться. Чьи-то руки трясут его за плечи, и он стонет. Затем, когда Бык говорит что-то о наблюдении за голосованием… — Ну и? — спрашивает Ги Хун достаточно громко, чтобы снова привлечь их внимание, и Ин Хо видит, как по комнате разлетаются золотые блики, когда поворачиваются несколько масок. В какой-то момент он задается вопросом, неужели это все, неужели все было напрасно, неужели пистолет теперь направится на одного из них или на обоих. Вместо этого, после мгновения, которое кажется легким обдумыванием… — Да, да, — рассеянно говорит Орел. — Считай, что ты принят. Затем: — Мы планируем поиграть в гольф после обеда? Возможно, он ненадолго потерял сознание, потому что в следующее мгновение его снова трясут, на этот раз более резко. — Эй, придурок, — говорит Ги Хун ему на ухо. — Ты что, умер? Давай, вставай. Тебе нужно встать. Нам нужно идти. Но слоги звучат у него в ушах неразборчиво, и стоять сейчас — все равно что поднять машину. Он ощупывает свое опухшее лицо, скрытое маской, и что-то невнятно бормочет. Ги Хун встряхивает его чуть сильнее. — Эй, эй. Ну давай же. Хван, вставай. Хван. Может быть, кто-нибудь из его сотрудников найдет его и утащит куда-нибудь, чтобы он пришел в себя. Или он может просто полежать здесь. В любом случае, ВИПы перемещаются в нижний атриум в ожидании голосования. Все в порядке. Он может отдохнуть здесь минутку. Потные руки с длинными пальцами обхватывают его голову, поворачивая к очень знакомому лицу. — Ин Хо-сси! Ин Хо моргает. Туман немного рассеивается. Ги Хун становится виден прямо над ним. — Ты назвал мое имя, — бормочет он, и Ги Хун закидывает его руку себе на шею, поднимая их обоих на ноги, приглушенно вскрикнув, когда колено Ин Хо задевает нож. — Нам нужно идти, — настаивает Ги Хун, напряженный и тяжело дышащий. — Ты назвал… — Пойдем. Ин Хо не вполне присутствует во время их неуклюжего побега. Он поднимает голову ровно настолько, чтобы указывать им правильное направление, и слегка дергает Ги Хуна, когда тот собирается свернуть не в ту дверь или коридор. Мимо проплывают золотые лампы. В залах из черного мрамора кажется холоднее, чем обычно, как будто они находятся гораздо глубже под землей, чем на самом деле. По-настоящему он приходит в себя только тогда, когда они приближаются к его кабинету. Почти дома, — шепчет что-то в нем, хотя это и не дом, никогда им не был и не будет, и он немного приободряется. Когда они приближаются к раздвижной двери, которая позволит им войти, он устало поднимает лицо к сканеру, позволяя подтвердить свою личность — сканер сопротивляется, дважды отвергает его из-за повреждения маски, не узнавая, — прежде чем раздается звуковой сигнал и дверь открывается. Они вваливаются в его кабинет, как в омут с головой ныряя. Цепляются друг за друга, обувь скользит по ковру, пальцы словно деревянные. Ин Хо возится со своей головой, пока маска не слетает, облегчение наступает мгновенно, внутри полно полузасохшей крови. Она с грохотом падает на пол, когда они проходят мимо его диорамы, а там — самое святое, что он когда-либо видел: его кресло. Дверь за ними тихо закрывается, и они то ли идут, то ли падают в большое кресло, окончательно обессилев. Он так чертовски рад, что сидит в этом кресле, что у него все получилось, что он жив и что Ги Хун жив рядом с ним, что добрых шестьдесят секунд все, что Ин Хо может делать, это дышать. Дышать, несмотря на головную боль и невыносимое головокружение, которые намекают на более серьезную проблему. Дышать, несмотря на пульсацию остатков адреналина в венах, сквозь панику, ужас, неверие, шок. Наконец, он поднимает голову. Ги Хун, принявший на себя основной вес их обоих, в итоге неуклюже растянулся на Ин Хо. Он до сих пор не двигался. Ох… Вероятно, потому, что у него в ноге все еще торчит гребаный нож, черт возьми, Ин Хо, обрати внимание. — Мы должны, — хрипит Ин Хо, отвлекая внимание Ги Хуна от того, что он делал, погрузившись в какие-то глубокие мысли. Теперь он приходит в себя, его глаза снова фокусируются на лице Ин Хо, и он сильно морщится. — Мы должны это убрать, — пытается он снова, на этот раз успешно, и Ги Хун кивает в знак согласия. Он все еще кривится, уставившись на щеку Ин Хо, и Ин Хо пытается пошутить. — Неужели все так плохо? Неожиданно поднимается рука. Ин Хо, должно быть, вздрогнул. Должно быть, тело отреагировало без его ведома, ожидая боли от прикосновения, потому что вместо этого Ги Хун позволяет своим дрожащими пальцам зависнуть над распухшей щекой. Не прикасаясь. Не двигаясь. Ги Хун не шевелится. Он, кажется, застыл, не отрывая взгляда от лица Ин Хо, и что-то безымянное бурлит в глубине его темных глаз. Ин Хо тянется за ножом. Он клянется, что тянулся за ножом. Но затем Ги Хун сильно покачивается, его руки, поддерживающие его, дрожат — он опирается большей частью своего тела на подлокотники кресла, частично упав вместе с Ин Хо, когда сажал его туда. Теперь Ги Хун полулежит на подлокотнике кресла, неуклюже развалившись, и в результате он также полулежит на Ин Хо, и они оба, кажется, одновременно понимают, насколько тесно они друг к другу. Когда рука Ин Хо касается бедра Ги Хуна вместо лезвия ножа. Одна из рук Ги Хуна странно вывернута, ладонь зажата за спиной Ин Хо. Свободная рука колеблется, отстраняясь от почти ласкового прикосновения к распухшей щеке Ин Хо, затем опускается — для опоры, только для опоры — на плечо Ин Хо. Эти проклятые щенячьи глаза светятся печальным состраданием. Затем чем-то серьезным. Пламенным. Затем чем-то мягким. У Ин Хо перехватывает дыхание. Он не уверен, что собирается сказать, но начинает: — Ги Хун-сси… Твердый, сердитый рот прижимается к его собственному, обрывая слова и проглатывая их. Молниеносный удар белого шока, и Ин Хо подается вперед, прижимая руки к окровавленной груди Ги Хуна, скользит вверх по его шее, а затем сдергивает одну перчатку за другой за головой Ги Хуна, чтобы почувствовать его кожу. Больно, черт возьми, больно, одна сторона его лица пылает болью от давления и движения, и он чувствует, как сильно дергается в штанах. Затем зубы Ги Хуна впиваются в его нижнюю губу, и да, о, наконец-то, да, он проводит голыми руками по обнаженной спине Ги Хуна, пробуя вкус соджу на языке, он хочет засунуть их сзади под мягкие белые спортивные штаны Ги Хуна, но не знает, будет ли это позволено, не нарушит ли это этот момент, поэтому вместо этого он хватается за крепкие узкие плечи, в то время как Ги Хун берет лицо Ин Хо в свои ладони и целует его, целует так, словно они стояли у виселицы с веревкой в руках, как будто завтрашний день не имеет значение, и ничто не имеет значения, кроме того, что Ин Хо полностью тянет Ги Хуна на себя, заставляя его внезапно вскарабкаться на кресло, прерывая поцелуй визгом, и Ин Хо извиняется, поглаживая ладонью бок Ги Хуна, проводит рукой по его мокрым от пота волосам, и его глаза встречаются с глазами Ги Хун на одно растерянное мгновение, когда они замирают в замешательстве, потрясенные своими собственными действиями и действиями друг друга… Страх пронзает грудь Ин Хо, холодный и острый, как игла. Черт, что он натворил? Ги Хун, с тяжело вздымающейся грудью, темными и дикими глазами, слегка приподнимает подбородок, и их губы снова едва соприкасаются. Вопросительно. Робко. Нежно. По спине Ин Хо пробегает сильная дрожь. Он не смог бы остановиться, даже если бы все ВИПы вошли в комнату прямо сейчас. Он не думает, что остановился бы, даже если бы умер. Он притягивает Ги Хуна к себе обеими руками, одной придерживая его за бедро, чтобы тот не наваливался на больную ногу, а другой обхватывая его голову, крепко удерживая на месте. И Ги Хун в ответ прижимает Ин Хо спиной к креслу, нависая над ним, упершись одним коленом рядом с бедром Ин Хо, проводя руками повсюду — по неповрежденной стороне его лица, по плечам, собирая в горсть его волосы, разрушая тщательную укладку. Их губы соприкасаются, челюсти разжимаются — никаких целомудренно сомкнутых губ, они давно уже в прошлом. С первого момента поцелуй был полным, глубоким и быстрым. Язык Ги Хуна, горячий, как пламя, и сладкий, как соджу, трется о язык Ин Хо, и ему приходится тяжело дышать через нос в поисках кислорода. Влажное дыхание Ги Хуна касается щеки Ин Хо. Хорошо, что Ги Хун нависает, держа подальше ногу, потому что, если бы он устроился на коленях у Ин Хо так, как Ин Хо того действительно хочет, он бы точно почувствовал сильный толчок в живот. Они прерываются, когда Ги Хун скулит, грубо и неожиданно, не от удовольствия, а от боли, и Ин Хо, нахмурившись, отстраняется. — Моя нога, — коротко объясняет Ги Хун, и, ох, его голос хриплый, низкий, полный жара. Ин Хо хочет греться от этого жара до конца своих дней. Возможно, у него больше никогда не будет такого шанса. Потому что Ги Хун движется, ускользает, несмотря на то, что Ин Хо задерживает дыхание, желая удержать его здесь, прижать к себе, и момент заканчивается. — Я вытащу нож, — говорит Ин Хо, и профессионализм берет верх, он говорит на автопилоте, хотя его голос такой же грубый, как у Ги Хуна. — Мы должны… аптечка… Он все еще немного не в себе. Из-за сотрясения мозга или поцелуя, он не может сказать. Вероятно, из-за того и другого. Сон Ги Хун только что поцеловал его. Ги Хун только что… Ги Хун с сердитой гримасой смотрит на фальшивую стену — потайную дверь в ВИП-зону. — Они сюда не придут, — пытается успокоить его Ин Хо, но он бы солгал, если бы сказал, что чувствует себя лучше от того, что они так близко. — Они никогда не приходят. Только когда прибывают или уезжают. Ги Хун, теперь неловко стоящий на одной ноге рядом с креслом, кивает и ощупывает свой живот, словно пытаясь поправить рубашку, которой там нет. Его щеки темно-розовые. — Я бы предпочел не находиться рядом с ними, — говорит он. Это звучит достаточно мягко, чтобы сойти за признание. — Хорошо, — срывается с губ Ин Хо. Черт возьми, он не может отказать этому мужчине. — Ты… Он облизывает губы, и Ги Хун наблюдает за ним, и одно это снова почти рушит его контроль. — Хочешь посмотреть в своих гостевых покоях? Ги Хун поднимает глаза, неохотно отрываясь от скользкого от слюны рта Ин Хо. — Посмотреть? На этот раз ему легче держать себя в руках, сосредоточиться. Реальность надвигается на них. — Голосование, — говорит он. — Оно скоро состоится.