Планы на это лето

      Несмотря на осторожные попытки Олега растормошить его, Сережа все еще оставался в частичном состоянии анабиоза. С людьми контактировал вынужденно и нехотя, сам инициативу в общении не проявлял, большую часть свободного времени предпочитал отлеживаться в комнате. После новостей из больницы он стал еще мрачнее, одному богу известно, о чем он только думал, лежа в позе эмбриона под одеялом.              Состояние беспомощности, охватившее Олега, когда он смотрел на такого Сережу, было невыносимым. Он честно терпел три дня, но его терпению было суждено лопнуть.              – Серый, мы сегодня идем на киновечер в комнате отдыха, – сказал он, опускаясь на край кровати друга.              – Я не хочу, Олег, – донесся его бесцветный голос из-под одеяла.              – Это не обсуждается. Мы с тобой и так три дня от всех совместных мероприятий отлынивали, мне за это Кристина уже по ушам проехалась.              Олег не кривил душой, вожатая и правда выловила его сегодня после обеда и разнесла в пух и прах за то, что они с Сережей не участвуют в жизни лагеря. Олега это нисколько не пугало, он и Кристине заявил, что Сережа захандрил, а оставлять его одного он не намерен. Они оба с ней понимали, что по факту она ничего не может сделать им просто за то, что они не принимают активного участия в общей деятельности, даже выгнать из лагеря за такое не имеют права. Но Сереже это все он говорить не собирался, ему нужна была хоть какая-то сторонняя причина, чтобы вытянуть его из-под скорлупы.              – Но я не хочу, – послышался уже чуть более эмоционально окрашенный голос Сергея. Кажется, это было недовольство.              – Знаю. Но выбора у тебя нет, – Олег положил руку ему на плечо, ободряюще похлопывая.              В ответ на этот невинный жест, Сережа внезапно дернулся и резко оторвался от подушки, вылезая из-под одеяла. Сначала показалась его макушка со спутанными волосами, а потом два злых синих глаза.              – А тебе нравится это, да? – прошипел он, глядя Олегу в глаза.              – Что нравится? – нахмурился тот.              – Оставлять меня без выбора. Решать все за меня. Как будто бы ты лучше знаешь, как мне жить. Нравится, да, Олег? – холодно процедил Сережа.              Слова друга больно резанули его, как нож под ребра. Он понимал, почему Сережа так злится на него. Олег буквально заставил его поступить так, как решил сам, а не так, как хотел поступить Сережа, причем самым неприятным образом – манипулируя собственной свободой. Это был низкий поступок с его стороны, Олег это понимал, но он был убежден, что другого пути просто не было. Что ему оставалось делать? Смотреть, как Сережа сознается в том, чего не делал? Собственноручно отдавать его под стражу и надеяться, что ему дадут не самый большой срок? Да даже если бы ему дали «условку», это все равно поставило бы крест на всех Сережиных амбициях, на его планах поступить в МГУ и разработать собственную соцсеть. Или нужно было рассказать про злобное альтер-эго Разумовского, тем самым окончательно разрушая его жизнь и буквально отдавая его в психиатрическую больницу до конца его дней? Не проходило и дня, чтобы Олег не думал об этом. Да, он чувствовал свою вину – за то, что заставил Сережу сделать так, как тот не хотел, но гораздо сильнее он винил себя за то, что не может помочь другу. Вторая личность, которая скрывалась за родными лазурными глазами, что сейчас смотрели практически с ненавистью, могла сделать все, что угодно, в первую очередь, она могла навредить самому Сергею. Олег пытался убедить себя, что Птица не станет ничего делать, в конце концов, все его предыдущие действия были направлены только на то, чтобы защитить Сережу. Но какой ценой? И поступает ли сам Олег сейчас хоть на грамм менее жестоко по отношению к дорогому сердцу другу? Ответа у него не было.              – Знаешь же, что нет. Я не хотел тебя заставлять…              – Но ты именно это и сделал! – прошипел Сережа, угрожающе сузив глаза. – И сейчас собираешься сделать то же самое.              – А что мне делать? Оставлять тебя тут одного заниматься самобичеванием? Или сидеть рядом и смотреть, как ты с каждым днем все больше походишь на призрака? Скажи мне, Сереж, что делать, когда у меня душу рвет от бессилия, от невозможности помочь тебе хоть как-то?! – Олег начинал говорить спокойно, но к концу он практически сорвался на крик.              Сережа не ожидал от него такой реакции, а поэтому опешил и съежился, вжимаясь спиной в изголовье кровати. Злость из глаз пропала, от чего они, казалось, потухли. Он опустил голову и уставился на свои руки, разглядывая воспаленные заусенцы, которые сам из-за постоянного чувства тревоги ковырял периодически.              – Прости, я… Не хотел пугать тебя. Тебе и так тяжело, – прошептал Олег, как только Сережа отстранился. Он немного поколебался, а потом все же накрыл Сережины руки своей ладонью, по привычке пресекая его попытки разворотить ранки. – Просто я хочу сказать, что люблю тебя, Сереж. Смотреть на твои страдания – это мука для меня. Прошу тебя, давай попробуем справиться с этим вместе?              Какое-то время Разумовский молчал, ссутулившись еще сильнее и не поднимая головы. Олег понял, что он плачет, только когда Сережины плечи крупно затряслись.              – Нуу, родной, ты чего… – он тут же обхватил его худые плечи и прижал к себе. Сережин мокрый нос неловко ткнулся в его шею, от чего по рукам Олега пробежалась стайка мурашек.              – Олеж, ты… хороший… такой… – бормотал Сережа сквозь нарастающую истерику. – Я… тебя… не заслуживаю… совсем…              – Неправда. Ты заслуживаешь всего самого лучшего, Серый, именно поэтому у тебя есть я, – Олег ожидал, что глупая шутка развеселит Сережу, но тот только сильнее заплакал.              – Ты ведь… правда… самый лучший… А я ... только разрушаю все вокруг… – Разумовский отстранился от Олега и отодвинулся к стене, подтягивая к себе колени и утыкаясь в них лицом.              Сережина истерика продолжала нарастать, Олег это понимал. Сейчас любые рациональные слова не помогут, его нужно резко вывести из этого состояния. Вариант с пощечиной или водой в лицо Олег даже не думал рассматривать – это слишком унизительно по отношению к любимому человеку. Других вариантов у него не было, кроме, разве что…              – Сереж, прошу, посмотри на меня…              Но он молчал. Поэтому Олегу пришлось приложить усилия, чтобы разомкнуть плотный комок, в который Сережа успел скататься, но как только заплаканное и всхлипывающее лицо оказалось в его ладонях, он, недолго думая, приблизился к нему быстрее, чем Разумовский что-то успел понять, и поцеловал его. Волков смутно помнил, что в таком состоянии нужно человека ошарашить, чтобы он на время задержал дыхание и прекратил судорожные всхлипы, от которых сам не может избавиться. Поцелуй, по его скромному мнению, с этим должен был справиться. И пусть Сережа потом на него вызверится или обидится, он хотя бы таким образом сможет прекратить его истерическое состояние.              Сначала Сергей удивленно выдохнул в мокрый и соленый от слез поцелуй и даже попытался отстраниться, но потом, уже к удивлению Олега, он начал активно отвечать, цепляясь за его плечи и привлекая ближе к себе.              Из-за всей этой непонятной канители с состоянием Разумовского, они почти не говорили три дня, тем более, не целовались, поэтому Олег на секунду опешил, но быстро соориентировался и перенял инициативу.              Поцелуй, который изначально задумывался только для того, чтобы унять истерику, внезапно начал распаляться. Олег не заметил, как успел перетянуть Сережу себе на колени. Не заметил, как холодные Сережины руки обняли его за шею, а его – забрались под футболку друга, обхватывая его поперек худой спины с торчащими позвонками.              Олег смутно понимал, что цель достигнута, надо как-то закругляться, вот-вот в комнату может ввалиться сосед, который вряд ли будет в восторге от такой картины на соседней кровати, но льнущий к его губам и рукам Сережа, который впервые за несколько дней не пялится в стену, а обнимает его, трется носом о его нос и ерзает на его коленях, лишал всякого рассудка. Ему так хотелось заобнимать, зацеловать, залюбить хрупкого, нежного Сережу, который из-за тяжелой внутренней борьбы настолько глубоко ушел в себя, что даже непонятно до конца, а получилось ли его вернуть обратно, или все происходящее сейчас – это так, разовая акция.              Когда Разумовский особо рвано выдохнул, Олег понял, что продолжать нельзя. Он резво выпутался из Сережиной футболки, под которой все еще были его руки, а потом, бережно обхватив его щеки, уже сухие к этому моменту, оставил на его губах последний, самый мягкий и нежный поцелуй.              Какое-то время они сидели, прижавшись лбами и пытаясь восстановить дыхание. А потом Олег услышал тихий смех, от которого у него в животе трепыхнули бабочки, но не тревожные, а приятные. Потому что такого солнечного смеха он от Сережи давно не слышал.              – Волче, методы остановки истерики у тебя, мягко говоря, экстраординарные.              – Мне кажется, вполне стандартные, в духе каких-нибудь кошмарных ромкомов, – Олег сам тихонько рассмеялся.              – А мне нравится, – внезапно грустно сказал Сережа, отстраняясь от Олеговой головы, но перехватывая его ладонь и заключая ее между двух своих. – Мне бы хотелось, чтобы мы с тобой были героями американской романтической комедии из нулевых. Глупые, беззаботные и счастливые. Никаких тебе проблем с головой, законом и социумом…              Олегу стало больно от того, с какой грустью Сергей сказал последние слова. Страшно представить, в каком коктейле из чувства вины, страха и ненависти к себе каждый день варится его самый дорогой человек. Он присоединил свою вторую ладонь к трем сцепленным в замок, бережно погладил по Сережиным пальцам.              – У нас с тобой обязательно так и будет, только еще лучше, я тебе обещаю. Ты мне веришь? – он заглянул в грустные глаза напротив.              – Я верю, что ты сейчас это искренне говоришь, Волче, но не думаю, что когда-то нам будет проще. Мои проблемы, от них ведь никуда не денешься, ты понимаешь это?              – Понимаю. Но я уверен, что мы найдем способ помочь тебе. И как бы жизнь не повернулась, я всегда останусь с тобой, на твоей стороне.              Глаза Сережи вспыхнули надеждой, а Олег был готов убить за то, чтобы эту надежду не предать. Они одновременно потянулись к друг другу, чтобы крепко обняться, переплетаясь всеми конечностями. Голова друга уткнулась ему в плечо так плотно, что он с трудом смог услышать тихое: «Я так тебя люблю, Олеж». Рука машинально потянулась гладить растрепанные рыжие волосы, а сам Волков потянулся к уху друга, чтобы прошептать ответное: «Я тебя тоже».       В этот момент им обоим казалось, что черная туча над головами, наконец, начала потихоньку рассасываться. И Олегу от этого ощущения стало так хорошо, что он начал тихонько мурлыкать себе под нос одну хорошо знакомую Сереже песню.              – Обещаю, мы не вернемся домой, я знаю, мы не вернемся домой. Будем драться на мечах, ранить и прощать...              Сережа тут же отстранился от его плеча, удивленно, даже зачарованно, уставился на Олега и продолжил напевать знакомые строки.              – Мы укроемся в панцирях черепах, мы спрячемся в панцирях черепах. Теплый май всему виной…              – А кто мы, чтобы с ним спорить?              Сережа мягко рассмеялся.              – Если бы можно было всю ответственность переложить просто на предыдущий месяц… – на секунду показалось, что он загрустил, но потом он снова посмотрел на Олега с лучезарной улыбкой. – И давно ты песни Сироткина знаешь?              Олег усмехнулся. Он знал уже несколько песен наизусть, как минимум из-за того, что они нравились Сереже, который как будто чувствовал определенную ментальную связь с тезкой с до боли близкой для детдомовцев фамилией. Сиротка любит Сироткина.              – Да вот заинтересовался относительно недавно. И, как видишь, успешно, – уклончиво ответил он.              – Это после того, как я тебе «Планы на это лето» дал послушать?              – Да, теперь во всех песнях Сироткина вижу тебя. И иногда себя. Но чаще – нас обоих, целующихся в кустах возле недостроя.              Сережа звонко засмеялся и даже покраснел, совсем чуть-чуть, щеками и кончиками ушей, – от смущения.              – Да ты романтик, Олеж, я даже не представлял!              – Влюбленный волк – уже не хищник…