Nevertheless

10 октября.

Утром третьего дня я уже сижу в аэропорту Портленда в ожидании рейса в Сиэтл. Я немного переписываюсь с Уорреном, но ему трудно молчать обо всей этой истории с Джефферсоном. Честно говоря, об этом говорят практически все… просто мне сейчас не хочется об этом слышать. Зал ожидания переполнен, кресла маленькие и стоят близко друг к другу. Рядом с отцом сидит пожилой мужчина и злобно смотрит на него, потому что отец такой крупный, что его плечи практически врезаются в него. Мама сидит рядом со мной, и сейчас она более подавлена, чем в последние несколько дней. Я вижу, что она устала, но дело не в постоянных спорах со мной. В конце концов, я вернусь, но, кажется, пока я отказалась от идеи остаться в Блэквелле. Школа просто не может не закрыться хотя бы на пару недель. Честно говоря, возможно, она вообще не откроется. Нескольких студентов уже забрали из общежитий, включая Кейт, так что я в любом случае не встречусь с ней там. Мы переписывались, поэтому я решила отправить ей небольшое приветствие: Макс: Я сейчас сижу в аэропорту, жду посадку в самолёт. Буду скучать :( Кейт: Я тоже буду скучать! Желаю тебе хорошо долетеь до Сиэтла. Макс: Школа снова откроется, и мы ещё встретимся. Верь. После того, как я отправила это сообщение, я вижу, как она несколько раз пытается что-то напечатать, но постоянно удаляет. Наконец, ей удаётся: Кейт: Можно тебе кое-что рассказать? Это личное. Макс: Конечно! Следующий фрагмент занимает у неё ещё больше времени: Кейт: Кажется, я была одной из жертв Джефферсона. Такие заявления не предназначены для сообщений. Они такие плоские, такие безличные. Но его всё равно достаточно, чтобы у меня осталось неприятное ощущение, словно я плыву по течению, а пульс застучал в ушах. Макс: Боже мой, Кейт, мне так жаль! Это ужасно! Макс: Ты с кем-нибудь об этом говорила? Кейт: Я говорила с консультантом по кризисным ситуациям, который был в школе. Это была женщина, с которой ты была в тот день в больнице. Макс: Доктор Таннер? Кейт: Да. Я должна была сегодня поговорить с полицией. Кейт: Я не сказала родителям. Бедная Кейт. Она выглядела немного не в своей тарелке в тот понедельник… вот что случилось. Макс: Почему ты им не рассказала? Кейт: Не думаю, что они поймут. Но приятно поговорить с тем, кто это делает :) Кейт: Ты была отличной подругой. Макс: Всегда к твоим услугам. :) Кейт: Я также рассказала это маме девушки, в которую стреляли. Она кажется приятной. Макс: Ты говорила с Джойс? Кейт: Ты её знаешь? Стоит ли говорить? Но Кейт такая милая и открытая… конечно, она завяжет разговор с Джойс. Думаю, стоит признаться, хотя от этого у меня трясутся руки и голова распухает, как от ваты: Макс: Девушка, в которую стреляли, была моей лучшей подругой, до того, как я переехала в Сиэтл. Макс: Я знаю её маму с самого детства. Макс: У тебя случайно нет её номера телефона? Приходится печатать, а потом долго стирать. Мучительно. Но наконец появляется сообщение: Кейт: [*НОМЕР ТЕЛЕФОНА ДЖОЙС*] Она сказала, что я могу позвонить ей, если захочу обсудить случившееся. Кейт: Я бы никому не рассказывала, но раз ты её знаешь, то, похоже, ничего страшного. О, благословенная, благословенная Кейт! Я быстро ввожу данные, когда по громкой связи объявляют о начале посадки. Мне приходится убрать телефон, пока мы шаркаем внутрь — я никогда не умела писать сообщения во время ходьбы или писать и делать что-либо, кроме как сидеть. К тому же, я сейчас совершенно не в духе. Но как только я сажусь в самолёт, то отправляю Джойс сообщение — о надежде, молитвах и всё такое. Я отправляю его как раз в тот момент, когда двигатели самолёта ревут. Мне нужно перевести телефон в режим полёта, но прежде чем я это делаю, замечаю маленькую галочку, указывающую на то, что Джойс прочитала сообщение. Может, поговорим после приземления. Но эта перспектива почему-то меня не устраивает. Почему у меня так трясутся руки, почему так пересохло во рту? Я не очень хорошо переношу полет, но мама с папой дали мне место у прохода, чтобы мне не приходилось смотреть в окно. Ой, а мы ещё даже не взлетели! Папа наклоняется ко мне слева, нахмурившись. — Что-то случилось, малышка? Ты какая-то бледная. — Меня немного тошнит, — признаюсь я, держась за живот. — Хочешь антацид? Я качаю головой. — Нет, всё в порядке. Я просто закрою глаза и послушаю музыку. Уверена, всё пройдёт. Когда самолёт взлетает, я подключаю наушники к своему Айподу, чтобы заглушить реальный мир, и тошнота действительно проходит. Но меня всё ещё не покидает это ужасное чувство, что что-то не так. Перелёт недолгий. Вскоре мы идём по аэропорту Сиэтла. В зоне выдачи багажа я вспоминаю, что нужно отключить режим полёта на телефоне — и реакция мгновенная. Внезапно он начинает звенеть как сумасшедший! Папа рядом со мной смеётся. — Ты, конечно, популярная! — Наверное? — говорю я, хмурясь. Это не совсем так. Пока мама находит наш багаж на конвейерной ленте, я бегло смотрю на телефон. Столько сообщений, и все от Джойс. Заглавными буквами. Столько пропущенных звонков… Что происходит? Затем звонит мамин телефон, и у меня возникает чёткое ощущение, что мне нужно обратить на это внимание. Я краем глаза смотрю на неё, и как только замечаю, как её губы из сжатой линии превращаются в раскрытые, и она поворачивает на меня взгляд, я каким-то образом понимаю, что у меня проблемы.

***

— Что мы тебе говорили? Это говорит папа. Глядя на него и судя по его росту, большинство людей подумало бы, что он рычит, когда действительно злится. Что этот вопрос произносится так громко, что стены сотрясаются, где-то разбивается керамика, и кошка визжит, убегая. Но это совсем не папа. Когда он по-настоящему злится, его лицо становится бесстрастным и непроницаемым, разве что взгляд устремлён на тебя, не мигая, и невозможно выдержать этот взгляд. Голос низкий и грозный, он говорит так тихо, что борода едва шевелится. Но ты слышишь каждое слово, поверьте мне. Каждое. Слово. Вот только его испепеляющий взгляд несколько неэффективен, даже когда я не понимаю, что натворила! Всё, что я знаю, это то, что мама и папа большую часть пути молчали, двигая челюстями так, что я не могла разобрать, и вели себя так, будто над моей головой парит дамоклов меч. О чём они думают? О гневе? О беспокойстве? Мы вернулись домой, меня усадили за обеденный стол, явно ожидая от меня слёзного признания или извинений — а я всё ещё понятия не имею. — Что вы мне говорили? — спрашиваю я. Видя, как папа ошеломлён, я поворачиваюсь к маме. — Что происходит? — Мы же говорили тебе не беспокоить Джойс, — строго говорит мама. Я хмурюсь. — Джойс? Когда я её беспокоила? Ты про смс? — Да, про смс! — восклицает мама. — Она была вся в слезах, Макс! Её ребёнок в коме в реанимации, а ты хочешь усугубить её страдания? Что, чёрт возьми, ты ей написала? — она устало вздыхает, зажимая нос, а затем машет рукой. — Дай телефон. Я не привыкла к таким допросам со стороны родителей — может, поэтому у меня вдруг так вспотели руки. Я никогда не была бунтаркой и не впадала в типичные подростковые глупости. Честно говоря, я даже не помню, когда они в последний раз так на меня злились. — Не понимаю, — говорю я, борясь со странным сжатием в груди, и достаю телефон. — Разблокируй, — нетерпеливо говорит она. — Что? Э, ладно, — я делаю, как она говорит. — Не понимаю, почему вы так себя ведёте — это было просто банальное сообщение с добрым пожеланием… На мгновение я замечаю несколько сообщений от Джойс, написанных заглавными буквами, одно из которых — явный признак того, что мама с папой не выдумывают: Джойс: МАКС??? ПОЗВОНИ МНЕ! Но мне не дано это осознать, потому что мама выхватывает телефон из моей руки. Она пролистывает мои сообщения, показывая что-то папе. — Похоже на то, что пишет Макс, — говорит он, пожимая плечами и глядя на экран. Мама качает головой. — Нет, Райан, то, что ниже. Меня вдруг охватывает тревога. Что? Я отправила ещё одно сообщение? Папа внимательнее изучает экран — что-то меняется в его глазах, и он удивленно смотрит на меня. Что бы он ни чувствовал, это не гнев, но всё равно страшно. — Ванесса, — тихо говорит он, медленно поворачиваясь к ней. — Может, нам стоит… Она игнорирует его, поворачивая телефон и своё внимание ко мне. — Посмотри-ка, Макс! Ты считаешь справедливым свалить всё это на Джойс? Как будто у неё мало забот! Я смотрю и… чёрт возьми, почему это ощущение ватной головы вернулось? Слова на экране сливаются, и тепло разливается по всему телу. Это не… это… Это несправедливо! Я что-то восклицаю, но слова выходят такими же неразборчивыми, как и текст. По крайней мере, это привлекает внимание моих родителей, которые вздрагивают от внезапной вспышки. — Это несправедливо? — недоверчиво спрашивает мама. — Это твоё оправдание? Разве я не была хорошим ребёнком? Разве я не следовала всем их правилам? Я вставала в 7 утра, несмотря на то, что смертельно уставала, никогда не ходила на вечеринки, никогда не пила, не курила и вообще ничего такого не делала! Они думают, что имеют право злиться на меня? Нет, я… я злюсь на них! Потому что… потому что… Они получают по заслугам, я это делаю. Я кричу так громко, что звук реальности срывается, а мой голос трещит и шипит, как помехи. Как только я разыгрываюсь, меня будет трудно остановить — я кричу и кричу, пока гнев на их лицах не сменяется на шок. Папа, в частности, смотрит на меня с полным недоумением — словно меня заменил инопланетянин. Я останавливаюсь только тогда, когда мама восклицает что-то вроде «иди в свою комнату», и я, воспользовавшись случаем, встаю и бегу к лестнице. Я бегу в свою комнату, бросаюсь на кровать и рыдаю. Потом тепло, которое я чувствую, исчезает, и, прежде чем я успеваю опомниться, я чувствую себя ужасно уставшей и проваливаюсь в сон.

***

Просыпаюсь, когда уже темно. Мы вернулись домой всего через пару часов после полудня, так что… это тревожит. Тянусь к телефону, чтобы посмотреть время, но его нет. А… точно. Что ж, у меня на столе есть часы. 22:34? Ну да ладно. Ничто не сравнится с восьмичасовым сном посреди дня, после того как я уже хорошо выспалась. На мне одеяло, но я не помню, как накрывалась. Наверное, мама. Возможно, прошло восемь часов, но я отчётливо осознаю, что проснулась не сама по себе. Меня разбудил какой-то звук. Помню, как видела видео, где кошка просто отдыхала где-то в гостиной, и вдруг раздавался механический звук включающейся автоматической кормушки, и кошка то была спокойна, то бежала по комнате. Вот это я и этот звук. Не в том смысле, что я сейчас выскочу из комнаты от голода — хотя иногда так бывало, когда я чувствовал запах вафель — скорее, мой мозг был слишком остро сосредоточен на этом звуке, и он настойчиво будил меня, потому что это было похоже на «эй, тебе, наверное, нужно бодрствовать». Это звук керамической кружки, которую ставят на стол в гостиной внизу. А если я сейчас напрягу слух, то услышу приглушённые голоса. Я тянусь и включаю лампу на прикроватной тумбочке рядом со мной, затем сажусь и протираю глаза ото сна. В висках начинает пульсировать головная боль, во рту пересыхает… но сейчас это беспокоит меня меньше всего. Хотелось бы думать, что я не глупый человек, но признаюсь, что иногда я немного не в себе. Последние несколько дней… это как будто я хожу во сне. Сне, в котором я прошла мимо большего количества красных флагов, чем на советском параде. Я больше не могу игнорировать реальность. Моё лицо пылает, но я пытаюсь побороть это чувство, потому что мне понадобятся все силы, которые я могу собрать. Моя комната выглядит так, как и должна, разве что немного пустовато — я взяла с собой в Блэквелл много вещей, но не всё. Пробковая доска с фотографиями всё ещё там. Мой стол и компьютер, за которым я провела слишком много времени. Полка с различными трофеями со всех спортивных секций, на которые меня записала мама, потому что её раздражало, что я не выхожу из дома. Что меня сейчас поражает, и немного тревожит, так это то, что здесь я чувствую себя как дома. Помню, как только переехала из Аркадии-Бэй, и это место было таким странным и чужим. Я так хотела вернуться в свою старую комнату, и хотя это желание угасло за следующие пять лет, оно так и не исчезло окончательно. Но теперь, после всего лишь нескольких недель в общежитии, это место… это место наконец-то стало моим «домом», а Аркадия-Бэй — «другим местом». Это так же неправильно, как если бы луна и солнце поменялись местами на небе. Снизу снова доносится этот звук. Керамика о шершавую поверхность стола. Мне нельзя отвлекаться, сидя здесь, иначе я никогда не сделаю то, что нужно. И я знаю, несмотря на то, что только что проспала целых восемь часов, что если просто сдамся и лягу обратно, то смогу проспать до утра. Соблазнительно… ох, как соблазнительно. А когда наступит утро, я смогу просто сделать вид, что всё в порядке, и, возможно, снова поийти играть в World of Warcraft и игнорировать внешний мир. — Вставай, Макс, ты сможешь, — тихо говорю я себе и наконец встаю. Я подхожу к двери. Она слегка приоткрыта — я не замечала этого раньше. Наверное, поэтому шум снизу был немного четче. Я держусь за ручку, и на этом моё путешествие заканчивается на долгое время. Приглушённые голоса становятся более отчётливыми, и если очень захотеть, можно разобрать слова. Хотя, честно говоря, не очень-то хочется. Голос у мамы низкий и хрипловатый, а папа хмыкает в ответ на её слова. Иногда он и сам что-то говорит. Адреналин захлестывает меня, отчего во всём теле разливается тёплое, гудящее ощущение. Сердце колотится в ушах. Было бы так легко просто повернуться сейчас, вернуться в кровать и оставаться там столько, сколько мне позволят. Это не вечное убежище, но… немного лучше, чем ничего. Меня тянет назад то, что я вижу, закрывая глаза; этот ужас на лице мамы. Мой папа, совершенно не верящий… Я сдерживаю слёзы, потому что сейчас не время. Я умнее. Жить в отрицании больше не вариант. — Просто сделай это, — шепчу я себе. — Просто открой дверь. — это же просто, правда? Это всего лишь дверь, и она уже приоткрыта. Достаточно лишь лёгкого толчка. Медленно распахиваю её. Голоса родителей становятся гораздо чётче. Мне приходится прилагать немалые усилия, чтобы исказить их в голове, чтобы случайно не подобрать фразу, которую я почти уверена, что не хочу слышать. Я спускаюсь по лестнице, шаг за шагом. Теперь я вижу родителей. Папа всё ещё одет, стоит и ждёт, когда микроволновка что-то разогреет. Мама в белом халате, с дымящейся чашкой кофе в руках, сидит за столом. Свет лампы над ней отбрасывает длинные тени на её лицо. Она замечает меня первой, когда я спускаюсь по лестнице. Она тянется за спину, дергает папу за рукав — он поднимает взгляд, и их приглушённый разговор мгновенно стихает. Они обеспокоены. Нет, они напуганы. И это всё моя вина. — Привет, мама. Привет, папа, — здороваюсь я, мой голос пересох, как и горло. — Не возражаете, если я сяду? За спиной у папы пищит микроволновка, и он вздрагивает от неожиданности. Это всего лишь кофе. Он хватает его, а мама смотрит на меня ласково, но всё ещё с той же огромной тревогой. — Конечно, нет, дорогая, — говорит она. — Проходи, садись. — Могу я тебе что-нибудь принести? — поспешно спрашивает папа, почти запинаясь. — Можешь сделать мне чай? — Э-э… конечно. Он ставит чайник, пока я пытаюсь привести голову в порядок. Мой телефон там, на столешнице. Я оставила его здесь, когда убежала в свою комнату? Или они потом поднялись и отобрали его у меня? Не знаю — не помню. В том-то и дело — я должна помнить. Но не помню. И это ужасно. Мама протягивает руку через стол и касается меня. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает она так же тихо и осторожно, как доктор Таннер в тот первый день. — Мне нужно вам кое-что сказать, — говорю я, сглатывая. Это несложные слова… сами по себе, хотя и несут в себе пугающее обещание. Время исповеди. Мое лицо горит, шишки на голове вернулись — и я каким-то образом понимаю, что это грозит всё испортить и заставить меня бежать обратно наверх. Я борюсь изо всех сил, чтобы сдержать это. — Т-так… я знаю… я знаю, что мы поссорились, когда вернулись домой… Мама сжимает мне руку. — Даже не беспокойся об этом, дорогая. Мы на тебя не злимся. — Ладно, — запинаюсь я. — Но я не это имела в виду. Так вот… я знаю, что мы поссорились, когда вернулись домой… из-за того сообщения Джойс, но… я почти ничего не помню. Глаза мамы полны беспокойства, но в них нет никакого удивления. Она знает. Боже мой, от этого становится ещё хуже. Она снова сжимает мою руку, и рыдания рвутся из горла. Мне удаётся сдержать их, но я ничего не могу поделать со слезами, текущими по лицу. Чёрт возьми, пусть текут. — Я помню отрывками, — медленно говорю я. — Как мы вошли, как сели за стол… Папа закончил заваривать мне чай, поставил его рядом со мной и сел напротив, рядом с мамой. Я почти жалею, что он этого сделал — две пары глаз, направленные на меня, делают всё гораздо сложнее, чем одна. Я так близка к краю, так близка к тому, чтобы сойти с ума… мамина рука на моей руке становится якорем. Я делаю глубокий вдох. — Я не знаю, что случилось… Не знаю почему, но я просто так… разозлилась! Я не помню, что сказала, но ты выглядела такой шокированной, и… — я снова сглатываю. — И вот тогда я поняла. Потому что я бы никогда не сказала тебе того, что заставило бы тебя так на меня посмотреть. — Знала что, дорогая? — спрашивает папа. — Что… что со мной что-то не так… не так ли? — я смотрю на них, и нет, всё ещё не удивлена. Я киваю, сдаваясь. — Это то, что доктор Таннер вам сказала? Мама в мгновение ока вскакивает со стула, обходит стол и подходит ко мне. А затем опускается рядом со мной на колени и кладёт руку на мою щеку. — С тобой всё в порядке, дорогая. Послушай меня, — настойчиво говорит она, слёзы текут по её лицу. — Ты идеальна, и мы тебя любим. — Но… — Ты просто немного оступилась, вот и всё, — она гладит меня по щёке так нежно, что это грозит разбить мне сердце. — Ты пережила тяжёлое испытание, и теперь тебе нужно время, чтобы восстановиться. И мы будем рядом с тобой на каждом шагу… ты же это знаешь, да? «Немного оступилась». Я забываю, насколько дипломатичной может быть мама. Я больше не могу вымолвить ни слова, поэтому просто киваю. Самое худшее уже позади — я им сказала. Не то чтобы вся тяжесть мира свалилась с моих плеч… но, по крайней мере, изрядная её часть. Папа говорит с другой стороны стола, преувеличенно нахмурившись: — Вообще-то, мне кажется, с тобой действительно что-то не так. Мама в шоке поворачивается к нему, как и я, и повисает неловкая тишина. Он чешет шею, затем указывает на кружку передо мной. — Э-э… то есть… Макс, которую я знаю, никогда бы не оставила чай остывать. Я же налил тебе его две минуты назад! — он глупо улыбается. — Райан, ради всего святого! — восклицает мама, потирая лоб. Я издаю икающий смешок и хватаю кружку обеими руками. — Ты прав, папа, это странно — определённо самое странное, что случилось за неделю! Мама стонет, пока я делаю большой глоток и позволяю теплу разлиться по желудку. Папа знает, что у него проблемы, но я рада, что он разрядил обстановку. Рискуя снова накалить обстановку, я говорю в кружку: — Я люблю тебя, мама. Я люблю тебя, папа. Они смотрят на меня, их глаза полны любви, и вдруг всё уже не кажется таким уж плохим. Возможно, я испорченный товар — и в гораздо худшем состоянии, чем я готова признать, даже сейчас — но с их помощью я знаю, что справлюсь.