Nevertheless

14 октября.

Похоже, у меня может быть посттравматическое стрессовое расстройство. Об этом мне рассказали родители, которые смущённо признались, что доктор Таннер сказала им это. Они всё ещё умалчивают о некоторых её словах, говоря, что мне пока не стоит их слышать. Звучит… крайне зловеще, но пока я доверяю их суждениям. Меня перевели на амбулаторное лечение, а это значит, что через четыре дня после постановки диагноза я оказываюсь перед психиатром. Доктор Маттиас Ричардсон. Пожилой мужчина с очень обвислыми щеками, встречает нас в коричневом костюме. И в галстуке-бабочке! Должна сказать, мне нравится его стиль. Его кабинет находится на десятом этаже здания в центре города, с видом на парк и башню Спейс-Нидл. Я наблюдаю за движением внизу, пока мама с папой приветствуют его — видимо, они должны присутствовать в первый раз. Я не против — так даже проще. У окна стоят плетёные кресла с подушками, но, поскольку нас всего трое, доктор Ричардсон предлагает нам сесть на диван. Папа справа от меня, мама слева, я посередине. Возможно, я не демонстрирую особой независимости, сидя между родителями, но сейчас для меня важнее комфорт. Доктор Ричардсон садится напротив в дорогое на вид кожаное кресло. Он улыбается мне. — Мне сказали, что ты прошла через испытание, Максин. Я пожимаю плечами, стараясь не слишком много думать о том дне, когда мама положила свою руку на мою. — Это одно из названий, – отвечаю я. — И меня зовут Макс. — Макс? Ладно, — он что-то записывает в блокноте рядом с собой на низком столике, затем поднимает взгляд и внимательно изучает меня. — А вообще, как ты относишься к случившемуся? Это всё ещё свежо в твоей памяти? Этот вопрос заставляет меня задуматься. Что я чувствую по этому поводу? — Я стараюсь об этом не думать, — отвечаю я. Он принимает этот ответ и добавляет ещё несколько заметок в блокнот. — И как у тебя с этим? — спрашивает он. Я тяну себя за воротник — здесь становится жарко? — Не думать об этом? Э-э… — Конечно, она будет думать об этом после такого, — вмешивается папа. — Было бы странно, если бы она этого не делала. — Она рассказывала вам о том, что пережила? — быстро спрашивает доктор Ричардс. — Конечно, рассказывала, — вмешивается мама. Доктор Ричардсон поворачивает голову, его щеки слегка трясутся. — Правда? Она рассказала вам — действительно рассказала — что пережила в тот день? Каково это было? Ощущения, звуки, запахи? Истинный опыт? Мама и папа молчат, а я неловко сижу между ними. Я ничего им не рассказала, только то, что была там, когда это случилось, и что участвовала в последствиях. Я называю это «незначительной помощью». Какая шутка. — Нет, — говорит доктор Ричардсон после долгого молчания моих родителей. — Так откуда же вы знаете, что она об этом думает? — Мы не хотели на неё давить, — возражает мама, сжимая челюсти. Доктор Ричардсон быстро поднимает руки в знак примирения. — Конечно, нет, и я понимаю. Извините, если это прозвучало как конфронтация, я не это имел в виду. Но я всё равно хотел бы получить ответ на вопрос, — он смотрит на меня. — Не особо, — нерешительно говорю я. — Особенно тяжело, когда пытаюсь заснуть. Днём всё нормально, когда есть дела, — под делами я подразумеваю прокрастинацию. Доктор Ричардсон делает ещё несколько записей. — Значит, можно сказать, что это то, чего ты стараешься избегать, но когда тебя ничто не отвлекает, оно выходит само собой? Я киваю. — Ага. — Понятно. А что происходит, когда кто-то или что-то заставляет тебя думать об этом? Или это невозможно игнорировать? Что ты чувствуешь тогда? — Это… — я колеблюсь, не находя слов. Простой ответ — мне это неприятно, что в какой-то степени действительно так… но это не совсем так. Я помню, что думала о чём-то, что привело к тому жуткому опыту, когда я рыдала, а мама обнимала меня. А потом пришло сообщение, и… Доктор Ричардсон хмуро смотрит на меня. — Макс? — Э-э… у меня бывают провалы в памяти, — говорю я, собираясь с духом. — Провалы в памяти… и однажды я сделала кое-что неосознанно. Я, э-э… отправила сообщение. Иногда я чувствую прилив крови к лицу и головокружение, а потом ужасно устаю. Он кивает и записывает. Мама всё ещё сжимает мою руку, но чуть сильнее, чем обычно. Она нервничает. Я беру другую руку и сжимаю её в ответ, и она смотрит на меня слезящимися глазами. Я успокаивающе улыбаюсь, и она улыбается в ответ. Улыбка быстро стихает, но, по крайней мере, она всё ещё улыбается. — Я изучил историю болезни, — говорит доктор Ричардсон, листая страницы. — И исходя из этого, а также из того, что вы мне рассказали, я бы поставил первоначальный диагноз: острое стрессовое расстройство. Возможно, тяжёлый случай, но ничего совершенно необычного. — Острое стрессовое расстройство? — спрашиваю я. — Что это? — В психиатрии у нас есть другие термины для стресса, вызванного травмой, — объясняет он. — Поскольку травматическое событие произошло недавно, мы бы назвали это РАС, а не посттравматическим стрессовым расстройством, но, говоря простым языком, это, по сути, одно и то же. Если симптомы сохраняются дольше месяца, это будет переквалифицировано в ПТСР. Судя по твоим симптомам, тебе, вероятно, стоит подготовиться к такому вероятному исходу. Я почти чувствую, как жёсткая таблетка сжимается у меня в горле, когда я сглатываю. ПТСР. Это очень просто понять, когда это происходит в художественной литературе или с другими людьми. Но теперь это происходит со мной, и… это нереально. Настолько нереально, что я словно проваливаюсь в диван, тону в коже. — С чего вы взяли, что это тяжёлый случай? — спрашивает мама. — Потеря памяти и непроизвольные действия обычно не связаны с РАС. Это не неслыханно, но редко. И ещё вопрос в том, что написала доктор Таннер в своём отчёте. Я вскакиваю с кожаной обивки. — Отчёт? Мама ещё крепче сжимает мою руку. — Вам обязательно говорить ей это? — спрашивает она доктора Ричардсона. — Не обязательно, — отвечает он. — Хотя, если Макс хочет знать, она совершеннолетняя и имеет право это услышать. — Макс… — мама нервно смотрит на меня. — Не думаю, что это хорошая идея. — Беспокойство твоей матери оправдано, — говорит он. — Это будет неприятно слышать. Я очень ценю заботу мамы, но… есть ли в ней хоть какой-то смысл? Любая информация, скрытая в файле, всё равно будет меня терзать, если я о ней не узнаю. Я всегда буду тревожиться, всегда буду сомневаться. — Можно просто сорвать завесу тайны, — говорю я. — Да, я хочу это услышать. Доктор Ричардсон кивает. — Ты хочешь, чтобы твои родители ушли? — Разве они не знают? — спрашиваю я, нахмурившись. Он качает головой. — Доктор Таннер рассказала им основное, потому что беспокоилась о твоём благополучии и хотела, чтобы ты поскорее попала под наблюдение. Она сказала достаточно, но не всё. — Всё в порядке, дорогая, мы уйдём, если хочешь, — говорит папа. — Нет… нет, всё в порядке, — говорю я. — Я хочу, чтобы они остались. Мама и папа на моей стороне. — Очень хорошо, — доктор Ричардсон перелистывает страницу, затем снова кивает и кладёт её на стол, изучая. — Доктор Таннер была консультантом по кризисным ситуациям на месте происшествия, которая первой позаботилась о твоем психическом благополучии. Она описывает, как ты сидела в окровавленной одежде и больше часа отказывалась переодеваться… Я внимательно слушаю, ёрзая на стуле, пока он подробно пересказывает ужас того дня. Здесь действительно становится жарче — низкое солнце светит прямо в окно, раскаляя кожу, и под мышками скапливается пот. Я не знаю точно, о чём он говорит, когда снова появляется ватный ком в голове. Я больше не могу слушать. Я хочу высказаться, но почему-то мой рот не работает как надо. Челюсти сжаты, язык тщетно пытается вырваться из зубастой тюрьмы, а слова доктора Ричардсона всё глубже погружают меня в кошмар. Каждый слог — словно гвоздь в моём мозгу, заставляющий меня щуриться и шипеть сквозь зубы, даже если я не понимаю, что он говорит. Всё, что я знаю, — это то, что я слышу одно слово, которое заставляет гореть каждое нервное окончание. Это слово — «ребёнок». Это выводит меня из себя. Не успев опомниться, я встаю и гневно что-то выкрикиваю доктору Ричардсону. Он смотрит на меня с удивительным спокойствием. — Я просто читаю отчёт. Это только разжигает ярость. Как он смеет! Вскоре снова появляются обрывки звука и треск помех, заглушая мои крики, когда я ругаю этого глупого, высокомерного психиатра! Что происходит дальше, я помню смутно, но я знаю, что мама и папа обмениваются какими-то торопливыми репликами с доктором Ричардсоном. Затем меня выводят из кабинета и ставят передо мной стакан апельсинового сока. Голова такая лёгкая, что я боюсь, что она вот-вот уплывёт, но в конце концов она набирает достаточно веса, чтобы я смогла подвигать глазами. Когда я опускаю глаза, стакан апельсинового сока почти пуст, а папа держит мою руку на столе, в его глазах отчаяние. — Папа? — спрашиваю я, хмурясь и оглядываясь. — Что случилось? Где доктор Ричардсон? — Ну, Макс… — неловко говорит он, почесывая шею. Вижу, он совершенно не в себе. Но это неважно, потому что то, что произошло, довольно очевидно, судя по тому, как мои веки внезапно налились свинцом. Я вздыхаю. — Это снова случилось, да? Он смотрит на меня с удивлением, но всё же кивает. Он несколько раз хлопает меня по ладони. — Боюсь, что да. Я не знаю, что сказать. Наверное, не стоит удивляться — если это случилось однажды, это может случиться и снова. Но прямо на первом сеансе терапии? О чём мы вообще говорили? Отчёт! Вот это всё. Я хотела услышать, что там написано. Правда? Да, точно услышать, но… теперь совершенно не могу вспомнить. Вот это да… какое мозгоебство. Я оглядываю небольшую общую комнату, но там только мы с папой. — Где мама? — спрашиваю я. — Она разговаривает с доктором Ричардсоном, — говорит он. — Кстати, мне, наверное, стоит пойти и сказать им, что ты… — он замолкает, глядя на часы. — Ты не против подождать здесь минутку? — не дожидаясь моего ответа, он выходит в коридор. Он оглядывается по сторонам, не зная, куда идти, пока не принимает решение и не исчезает из виду. — Я скоро! — кричит он. Мне остаётся только сидеть и барахтаться в своём смущении. После того, что случилось в тот день в Блэквелле, меня можно простить за лёгкое потрясение, но эти истерики — нечто другое. Вывод напрашивается сам собой: Я — официально психичка. Мама, папа и доктор Ричардсон появляются буквально через несколько минут. Мама хмурится, но если она и ругала бедного доктора Ричардсона последнее время, то виду не подаёт. Он спокоен, как всегда. — Как ты себя чувствуешь, Макс? — спрашивает он. — Устала, — говорю я, глядя в пол и пожимая плечами. — Смущена. — Тебе нечего смущаться, — говорит он. — Хочешь вернуться? Закончим сеанс, и ты сможешь пойти домой. Что скажешь? Последние полчаса я чуть с дивана не падала от усталости, пока доктор Ричардсон объяснял, что эта истерика называется диссоциативным эпизодом. Он также сообщил, что направит меня к психиатру на регулярные сеансы терапии, и что-то про движение глаз? Не уверена, я больше не могу сосредоточиться, но я против трёх сеансов терапии в неделю! Что за нахуй? Судя по тому, как мама двигает челюстью, я догадываюсь, что она думает о докторе Ричардсоне. Уверена, она бы запретила ему быть моим психиатром, но это неважно — он здесь только для того, чтобы провести первоначальную оценку. Она кипит от злости, когда мы выходим из кабинета, и всё ещё злится, пока едем домой. По крайней мере, я не сплю. Должно быть, я в какой-то момент задремала, потому что мама вдруг трясёт меня за плечо, и когда я выглядываю, мы оказываемся на подъездной дорожке. — Ты что, надрала ему зад? — спрашиваю я, выходя из машины. Она моргает, глядя на меня. Затем кудахчет от смеха. — О, ты и понятия не имеешь, как. — Я видел этот взгляд у твоей матери, — добавляет отец, когда мы подходим к дому. — Я удивился, что его не затащили обратно в кабинет, пока он царапал дверной косяк, как того беднягу, которого съел велоцираптор в «Парке Юрского периода». Я смеюсь, но этот разговор вызывает у меня тошноту. Мысли всё время возвращаются к тому, что вызвало такую бурную реакцию сегодня. Я думала, что смогу забыть об отчёте, когда пойму, насколько невозможно запомнить, что в нём написано… но нет, я всё думаю. Что же, чёрт возьми, там написано такого ужасного?