Nevertheless

24 октября

Частная практика моего нового психиатра, доктора Сюзанны Льюис, проходит у неё дома в Вудинвилле. Дом похож на дом из сериала «Клан Сопрано»: толстый кирпичный забор по периметру и длинная подъездная дорога к гаражу, ведущая наверх. Сам дом представляет собой просторное двухэтажное поместье. Уровень дохода у неё чуть выше, чем у родителей, мягко говоря. Добираться туда немного дольше, чем до офиса доктора Ричардсона в центре города, но ненамного, и обстановка гораздо менее стрессовая. Она встречает нас на подъездной дорожке. Должно быть, она уже близка к пенсионному возрасту, если уже не перешагнула его. Высокая и стройная, с развевающимися седыми волосами, в строгих клетчатых брюках и синей блузке с белыми оборками на декольте. У меня сложилось впечатление, что за свою долгую жизнь она редко носила платья, если вообще носила. Я выхожу из машины и направляюсь к ней раньше родителей, потому что, возможно, на этот раз мне стоит попытаться опередить светскую встречу. — Здрасте, — неловко говорю я. Она улыбается, протягивая мне руку. — Добро пожаловать, Макс. У неё классический голос курильщицы, такой очаровательный. Пожав мне руку, она здоровается с родителями, а затем жестом приглашает нас войти. Мы входим в большой мраморный холл, и, вау! Он такой огромный! — Может, вам что-нибудь принести? — спрашивает она, проходя в дом. — Кофе? Чай? — Я бы хотел кофе, — говорит папа, а мама качает головой. — Чай было бы неплохо, — говорю я. Она приглашает нас в большую кухню-гостиную открытой планировки, где мы садимся за великолепный дубовый стол. В комнате много картин и произведений искусства в греческом стиле, а из звуковой системы тихо играет греческая народная музыка. Это всем знакомая пьеса, которая начинается медленно, а затем ускоряется. Папа, как и я, оглядывается по сторонам с благоговением, хотя к этому благоговению примешивается тревога, пока он сидит осторожно — словно навещает тётю Лиз, которая упаковывает подушки своего дивана в термоусадочную плёнку и впадает в истерику, если кто-то в обуви хотя бы посмотрит на её ковёр. Мама же ведет себя гораздо сдержаннее и разглядывает свои руки с остекленевшим выражением лица. Сердце у меня чуть-чуть сжимается — я слышала, как она плачет по ночам, когда все думают, что я уснула. Она пытается это скрыть, но ей это дается нелегко. Доктор Льюис приносит нам напитки, и я держу его в руке, пока она садится и смотрит на нас. Сначала она смотрит на папу, который пьёт кофе, словно пытаясь прикрыться чашкой; затем на маму, которая уже начала нервно тереть руки о стол; и, наконец, на меня. Она широко улыбается. — Ну как у нас сегодня? — Всё в порядке, — бормочу я. — Немного устала. Возможно, это слабое преуменьшение. Вчера ночью мне снова приснился кошмар, я проснулась в два часа ночи. Хуже всего было то, какие холодные, мокрые и липкие простыни — их пришлось менять, и мне пришлось принять душ, чтобы не чувствовать себя ужасно. И после всего этого я всё равно не могла заснуть. Не помогали и мысли о сегодняшней встрече с новым психотерапевтом. Я подавляю зевок. Тем временем доктор Льюис переключилась на маму и папу. — А родители? Папа хрюкает с лёгкой улыбкой. — Усталость — это, пожалуй, подходящее слово. — Я просто хочу, чтобы всё это закончилось, чтобы Макс смогла жить дальше, — говорит мама, прерывисто выдыхая. — Думаю, мы все этого хотим, — добродушно говорит доктор Льюис. — Я хотела бы обсудить с вами, как будет проходить терапия, прежде чем я отведу Макс на первый сеанс. Вы знакомы с ДПДГ? — Глазодвигательная терапия, — скептически говорит мама. Она поправляет куртку и выпрямляется в кресле. — Не знаю, как к этому относиться. Звучит не очень-то научно. Доктор Льюис лишь тепло улыбается. — Я понимаю, о чём вы говорите — когнитивные науки порой кажутся ерундой. Человеческий мозг во многих отношениях всё ещё чёрный ящик, и я знаю, что иногда кажется, что мы все блуждаем в темноте. Но могу заверить вас, что ДПДГ и когнитивно-поведенческая терапия — это хорошо зарекомендовавшие себя методы, тщательно изученные и имеющие бесчисленные исследования, подтверждающие их эффективность в самых разных случаях, включая посттравматический стресс. — Попробуем сегодня? — спрашиваю я. — Нет, — отвечает она, взглянув на меня. — Не на первых нескольких сеансах. Как бы я ни боялась… что придётся что-то делать, касательно моих травм, это меня всё равно разочаровывает. Ещё неделя, просто разговоры… этот процесс будет тянуться вечно, не так ли? — Так, может быть, это и научно, — говорит мама, теребя куртку. — Но я всё равно не в восторге. Я читала, что бы вы сделали в таком случае, и мне кажется, Макс отреагировала бы плохо. — В смысле? — спрашивает доктор Льюис. — Ей тяжело, когда ей приходится сталкиваться с некоторыми подробностями, — неопределённо говорит мама. — Я просто волнуюсь… Доктор Льюис кивает. — Вы говорите о её диссоциативных эпизодах. Мама смотрит в мою сторону — как будто я фарфоровая кукла, которая может разбиться, если она посмотрит на меня слишком пристально. Она кивает. — Думаю, нам нужно развеять некоторые страхи по этому поводу, — медленно говорит доктор Льюис. — Я знаю, это должно быть страшно и дезориентирующе — Макс, конечно, да и вам двоим, — она смотрит на маму и папу. — Но это всего лишь один из видов стрессовой реакции, а я видела всякие. И, как и со всеми стрессовыми реакциями, есть методы, чтобы с этим справиться. Если у неё случится приступ во время сеанса, я готова с ним справиться, и я дам вам инструменты, чтобы и вы могли справляться. Судя по тому, как меня внезапно охватило чувство облегчения, мне определённо нужно было это услышать. Маме, очевидно, тоже — она тяжело вздыхает, и её глаза слезятся. Она снова кивает и больше не возражает. Доктор Льюис немного объясняет процесс — три дня в неделю, по крайней мере, в течение первого месяца. И это пугающее сочетание слов: «первый месяц». После этого я как будто отключаюсь от разговора, пока мама не трогает меня за плечо и не заставляет поднять взгляд. — А? — спрашиваю я. Она с любопытством смотрит на меня. — Доктор Льюис спросила, не хочешь ли ты начать сеанс. — Что скажешь, Макс? — спрашивает доктор Льюис, успокаивающе улыбаясь мне. — Начнём? Меня охватывает нервозность, но я киваю. — Может быть. Мы все встаём, и доктор Льюис идёт через коридор в комнату с раздвижными деревянными дверями. Внутри находится нечто, похожее на роскошно обставленную зону ожидания. — Вы можете подождать здесь, — говорит она моим родителям. — Или можете пойти по своим делам, если они у вас есть — мы закончим через час. — Мы останемся, — твёрдо говорит мама. Мы оставляем родителей там. Я оглядываюсь назад, и папа показывает мне идиотский большой палец вверх. Я отвечаю ему тем же, закатывая глаза и улыбаясь. Мой папа умеет снять напряжение. Доктор Льюис проводит меня через недра дома на другую сторону, где находится крытая терраса с плетёной мебелью и множеством растений в горшках, в том числе свисающие с потолка. Пахнет грязью и цветами. Солнце светит сквозь стеклянный фасад, а воздух немного горячий и душный, поэтому я снимаю куртку. Иначе у меня появились бы высыпания после того, как мы закончим. Честно говоря, всё ещё могут остаться. Она жестом предлагает мне сесть на плетёное кресло у окна, а сама садится напротив. Она садится ближе, чем я ожидала, почти касаясь моих колен. Снаружи открывается прекрасный вид на огромный сад, плавно спускающийся вниз, прежде чем перейти в рощу. — У вас здесь прекрасное место, — говорю я. — Спасибо, — говорит доктор Льюис. — Я заметила, что это помогает пациентам расслабиться — иногда летом мы даже сидим на улице, если позволяет погода. По моему опыту, в этих тесных офисах в центре города бывает немного душно, — она внимательно смотрит на меня. — Насколько я понимаю, тебе пришлось пережить немало за последние пару недель? Я киваю, разглядывая свои руки. — Довольно немало. — Не могла бы ты мне это описать? Нерешительно я рассказываю о том, что пережила. Я уклоняюсь от определённых высказываний и иногда говорю крайне расплывчато — особенно в отношении… инцидента, — но доктор Льюис просто слушает, изредка спрашивая: «А что случилось потом?» или сочувственно комментируя, как что-то, должно быть, это на меня повлияло. А потом я уже полностью погружена в текущие события и с нетерпением жду её решения. — Я чувствую, что тебе трудно описать то, что произошло в тот день, — говорит она, записывая что-то в блокнот. — В школе. Ну… и что? Очевидно, что это так, и если ей так хочется знать, пусть просто почитает газету. Но чем больше я думаю об этом, тем лучше понимаю, что она права. Она спрашивает меня не потому, что не знает — конечно, знает. Она хочет, чтобы я рассказала. Только… я не могу. Как будто всё моё тело сопротивляется, не давая воздуху выйти, чтобы произнести эти слова. Раньше так не было, правда? Во время допроса в полиции я могла это сказать. Так почему же мой рот закрыт? Она терпеливо ждёт — невероятно терпеливо — пока я наконец не киваю. — Д-да. За моим признанием следует, пожалуй, самый сложный вопрос, который мне когда-либо задавали: — Как ты думаешь, почему? Выброс адреналина настолько неприятен, что мне приходится сесть поудобнее, пока доктор Льюис ждёт. Интересно, что бы она сделала, если бы я просто молчала до конца сеанса — позволила ли? Я принесла с собой чай и сейчас делаю глоток, просто пытаясь оттянуть вопрос. Но это ничуть не успокаивает, и я буквально физически ощущаю, как пот выступает из пор. Мне приходится дать ей не совсем честный ответ, потому что я больше не могу этого выносить. — Я-я не знаю, — запинаюсь я. — Можно, я скажу, что думаю? — спрашивает она. — Ты можешь сказать мне, близка я к истине или нет. — Э-э… конечно. Она слегка наклоняется вперёд и смотрит мне в глаза. — Думаю, ты пережила что-то очень травмирующее, глубоко на тебя повлиявшее. И всякий раз, когда ты сталкиваешься с этим, или твой разум к этому возвращается, тебя переполняют невероятно сильные и неприятные эмоции — настолько невыносимые, что ты едва можешь оставаться в своей шкуре. Поэтому гораздо проще запрятать это подальше, туда, где оно не может причинить тебе боль, и сделать вид, что его не существует. Звучит правдоподобно? О боже. Я сглатываю, чуть не проливая чай, когда ставлю его в сторону. Я киваю, разглядывая свои колени. — Да… — Я была уверена в своей догадке, потому что это типичная реакция на травму, — говорит она. — Наш мозг чувствует, что есть воспоминание, связанное с крайне неприятными ощущениями, и поэтому его инстинктивная реакция — заставить тебя избегать этого воспоминания. Мозг такой глупый, — добавляет она, и, когда я поднимаю взгляд, на её лице появляется улыбка. — Вот тогда мы и прибегаем к таким методам, как ДПДГ. Их основная цель — помочь нам сосредоточиться на эмоциях, которые ты испытывала в тот момент, а затем научить мозг ассоциировать их с другими. Более здоровыми. Таким образом, когда ты вспоминаешь о случившемся, то больше не замыкаешься в себе и не чувствуешь себя подавленной. И, надеюсь, мы сможем избавиться от этих надоедливых диссоциативных эпизодов. — Это… было бы неплохо, — говорю я. Она кивает. — Давай обсудим что-нибудь другое… Я тут же с облегчением вздыхаю. — …например, школу. О. Не такое облегчение, как хотелось бы. — А что? — спрашиваю я. — Похоже, тебя лишили всякого ощущения нормальной жизни, — говорит она, почесывая подбородок. — Никакой школы, домашних заданий, друзей, телефона или компьютера. Как ты к этому относишься? — Скукотища, — говорю я. — Но я ничего не могу с этим поделать. — Если бы ты могла вернуться завтра в школу, ты бы пошла? — Не знаю, — нерешительно говорю я. — Я скучаю по изучению фотографии, но… вы слышали о том, чем занимался мой учитель фотографии? Марк Джефферсон? — Слышала, — отвечает она, слегка приподнимая бровь. — Я не хотела об этом говорить, потому что боялась, что это может быть травмирующе для тебя. Но… кажется, ты не так уж сильно об этом думаешь? —Наверное, нет, — говорю я, пожимая плечами. — От этого я чувствую себя скользкой и мерзкой. — Да, могу представить, — говорит доктор Льюис. Она слегка пожимает плечами с отвращением. — Ужасная штука. Так это отбило у тебя охоту заниматься фотографией, раз ты перестала ею заниматься? — Нет, я… наверное, у меня просто не было ни времени, ни сил. Она снова кивает. — И чем ты занимаешься днём? Что стало твоей рутиной в последнее время? Хороший вопрос, но ответ немного смущает. Кажется, этот надоедливый ген прокрастинации у меня от отца, потому что у мамы нет времени на эту ерунду. — В основном телевизор, — говорю я. — Фильмы, сериалы. Я пыталась читать книги, но довольно быстро забросила. Иногда хожу с родителями за продуктами и прочим. И… дремлю, если чувствую себя совсем не в духе. С тех пор, как меня начали мучить кошмары, мой режим сна сильно сбился. Она снова поднимает бровь. — Кошмары? Связанные с тем, что ты пережила? — я киваю, и она записывает это. — Мы поговорим об этом позже, но я хочу разобраться с этим, потому что это более насущная проблема. Нам нужно поработать над твоим текущим распорядком. — Понимаю, — смущённо говорю я. — Я просто не знаю, как это сделать. На её лице появляется довольно озорная, игривая улыбка. — Тогда мне повезло, что я знаю, и, как ученица, я думаю, ты прекрасно знаешь, как это сделать, — она роется в сумке, затем с торжествующим возгласом достаёт чёрный блокнот. — Домашнее задание! — она протягивает его мне. — Ты когда-нибудь вела дневник или журнал? — Да, я вела дневник, — говорю я. Беру блокнот в руки. Он выглядит дорогим. Текстура яичной скорлупы, на обложке тиснёные золотые буквы «Дневник» курсивом. — Но я не писала ничего с тех пор… ну, вы поняли. Доктор Льюис кивает. — Постарайся записывать всё, что можешь — любые мысли или эмоции, которые хочешь выразить словами, — но я не ожидаю, что ты будешь делать это ежедневно. Можешь писать в этом блокноте, или, если у тебя есть свой, можешь использовать его. — Хорошо, — говорю я, дрожа. Другой — в пластиковом пакете, спрятанном в шкафу в коридоре дома. Запятнан кровью. — Я воспользуюсь этим. — И ещё… — говорит она, задумчиво глядя на меня. — Раз ты увлекаешься фотографией, я бы хотела договориться. Ты будешь каждый день гулять по своему району или в парке — в каком-нибудь тихом и уединённом месте. Возьмёшь фотоаппарат и сделаешь несколько снимков… а потом принесёшь их мне. Можешь попытаться запечатлеть что-то, что отражает твоё состояние души или вызывает какую-то историю… или, может быть, просто сфотографируешь это, потому что тебе это нравится! — она улыбается. — В любом случае, я так и не смогла много узнать об искусстве. Всего несколько фотографий… ну, скажем, три. Справишься? Я улыбаюсь. — Звучит неплохо. — Ты даже можешь прогуляться по моему саду, перед съёмкой или после неё, если заметишь что-то интересное и захочешь запечатлеть, — говорит она. — Муж в длительной командировке в Греции, а я весь день просто брожу по дому… кто-нибудь мог бы этим воспользоваться. И ещё кое-что… — задумчиво хмыкает она. — Да? — Я также думаю, нам стоит что-то сделать с доступом к твоему телефону и компьютеру, — говорит она. — Я понимаю, почему твои родители посчитали необходимым их конфисковать, но это неразумное решение. Есть ли у тебя друзья, с которыми ты бы поговорила, если бы тебе вернули доступ? Странно, как слово «друг» может вызвать у меня лёгкую боль в сердце. Сначала я не знаю почему, но потом словно переношусь в тот день, в то, как Кейт сказала, что молится за мою «подругу», и меня охватило это жуткое чувство стыда. Боже, как же я устала от больницы в конце… — Макс? — доктор Льюис наклоняет голову. — А? О… Кажется, у меня есть с кем поговорить. С несколькими из Блэквелла и из Сиэтла. — Это хорошо, это хорошо… — она замолкает, затем делает ещё несколько записей в блокноте. — Думаю, было бы неплохо, если бы ты могла внести какое-то социальное взаимодействие в свою повседневную жизнь — я поговорю об этом с твоими родителями, если ты не против? Обещаю быть вежливой, — я киваю, и она кивает. — Пока что мы ограничимся только дневником и фотографиями, но я хочу, чтобы ты подумала, с кем бы это могло быть. С кем тебе не будет так тяжело разговаривать. — Кажется, у меня есть идеи, — говорю я. — Рада слышать, — она смотрит на часы. — Как насчёт того, чтобы мы закончили сейчас, немного пораньше? Я знаю, ты, должно быть, волновалась, когда шла сюда, так что думаю, будет справедливо, если мы будем начинать потихоньку. Ого, уже почти час прошёл? Я с энтузиазмом киваю. — Хорошо! Хорошо… — она хлопает себя по коленям и встаёт. — Мне нужно обсудить кое-что с твоими родителями, но это займёт не больше пары минут. Ничего страшного? Ты можешь подождать в прихожей. Я встаю, хватаю куртку, и она ведёт меня обратно через дом. Это… было не так уж и плохо. Меньше нервов, чем я ожидала. Фотографировать и писать в дневнике? В общем-то, это по мне! И мне предстоит ещё пара сеансов простых разговоров, прежде чем злой волк нагрянет на мой соломенный домик, и мне действительно придётся столкнуться… с… этим. Хотелось бы, чтобы всё было так же просто, как говорить, но я знаю, что мне так не повезёт. Доктор Льюис возвращается с моими родителями, и после нескольких рукопожатий и прощаний мы выходим за дверь. Я помню тот последний день экзаменов в старшей школе, когда я наконец-то закончила всё, вышла из здания, посмотрела на небо, услышала щебетание птиц на деревьях и подумала: «Ух ты, это похоже на начало моей новой жизни». То же самое чувство испытываю и сейчас, выходя на свежий осенний воздух. Я справлюсь. Справлюсь с этой проблемой.