Nevertheless

25 октября

Вокруг дома сплошная скука. Один лишь глухой пригород с дорогами, вьющимися по холмам, и ухоженными садами вокруг однотипных домиков. Не помню, чтобы я много думала об этом, когда только переехала, но, возможно, потому, что думать тут особо не о чем. Здесь совершенно нет места воображению. Не помогает и то, что — словно по божественному велению — в тот день, когда я решаю выйти и поснимать, погода внезапно становится дождливой и унылой. Такая погода, когда небо — просто одеяло из безликих серых облаков, а моросящий дождь никак не прекращается. Вот так оно и есть. Это худшая погода для фотосъемки. Мама и папа действительно завелись после разговора с доктором Льюисом. Телефон мне ещё не вернули, но они раскошелились на новый монитор, так что теперь у меня наконец-то есть доступ к компьютеру. Минус в том, что они отключили Интернет-кабель, так что интернета у меня не будет. Грустный смайлик. Но после того, как я вспылила из-за статьи в интернете, они решили, что это хороший компромисс. Они взяли меня с собой покупать монитор, а заодно и новую сумку, ведь теперь у меня есть, где побыть, а не сидеть весь день дома взаперти. В этот раз я остановилась на другом стиле и, честно говоря, немного удивлена своим выбором — она просто приглянулась мне, и как только я ее увидела, сразу поняла, что хочу именно ее. Не типичную кожаную коричневую, а… розовую. Да, серьезно. Это совершенно не мой стиль, но, возможно, мне хочется попробовать что-то другое. Старина Макс сейчас чувствует себя довольно уставшей. Итак, я брожу по району, никакого вдохновения не видно. Зарывшись в жёлтый дождевик-пончо, который с меня сползает, потому что на размер-пять великоват, я сжимаю в руках свою новую сумку-мессенджер, боясь, что камера внутри намокнет. Благодаря этой камере я знаю, что высшие силы ещё не совсем от меня отказались. Каким-то образом среди всех моих испорченных школьных вещей, дневника, телефона… камера осталась практически целой. По сравнению с телефоном, на ней не было ни царапины, а крови было гораздо меньше, чем я изначально опасалась. Папа достал из шкафа тот самый пакет и спустил вниз, чтобы осмотреть ущерб, пока я сидела в своей комнате — не могла на него смотреть. Когда он сказал, что с камерой всё в порядке, я так обрадовалась, что заплакала. …Но я не собираюсь вытаскивать её под дождь ради этой ерунды. Чуть дальше есть тропинка через лес, по которой я могла бы попробовать пройти, но для этого придётся вернуться домой и попросить папу отвести меня туда, потому что родители ни за что не позволят мне бродить так далеко без присмотра. Честно говоря, я удивлена, что они не надели на меня поводок. Они даже хотели, чтобы кто-то из них пошёл со мной на прогулку, но… я просто не могу сосредоточиться на съёмке, если они постоянно надо мной нависают. Вчера прошёл шторм — в некоторых частях побережья ветер был почти ураганной силы. В Сиэтле всё было не так уж плохо — несколько сломанных деревьев и один улетевший надувной замок, покатившийся по автостраде и на какое-то время позабавивший местные новости. Ветер и дождь — примерно такие же атрибуты Сиэтла, как хипстеры и кофейни, поэтому это не задерживается в общественном сознании надолго. На этой улице всё уже расчищено, кроме… завернув за угол, я замечаю его вдалеке. Среди однообразия стоит — или, скорее, лежит — перевёрнутый мусорный бак. Мусор — пустые консервные банки, остатки еды, салфетки, всё вываливающееся из рваных пластиковых пакетов — вывален на подъездную дорожку, а часть — на тротуар. Остаётся только надеяться, что жильцы не дома, потому что соседи, должно быть, воспринимают это как большое оскорбление в рядах единообразия. Ассоциация домовладельцев наверняка вот-вот нагрянет к ним! Я подхожу и осматриваю обстановку. Освещение плохое, но, кажется, мне удаётся поймать хороший ракурс. И вдруг, каким-то чудом, небо проясняется, и на мгновение выглядывает солнце. Сейчас или никогда — я достаю камеру и нахожу удобное место в нескольких футах от мусорного бака, наклоняясь низко, чтобы капли дождя на рваных пластиковых пакетах поймали и отразили солнце. Я делаю снимок. Жужжание распечатываемой фотографии — один из тех приятных, успокаивающих звуков, о которых я и не подозревала, пока он не заполнил мои уши. Что может быть лучше аналоговой камеры? Быстро взглянув на неё, чтобы убедиться, что я не сбила фокус, и на объективе нет ни одной случайной капли дождя, которая могла бы испортить кадр, я аккуратно укладываю фотографию в сумку. Одна готова, осталось две. Но солнце исчезает, и тоска продолжается. Я знаю, что доктор Льюис не будет придирчива к тому, что я снимаю, но… я придирчива. У фотографии должен быть мотив. Поэтому я возвращаюсь домой на целый день — может быть, завтра, перед следующей сессией, смогу прогуляться. Вернувшись домой, я кладу фотографию в блокнот, оставляя его на видном месте на столе, чтобы не забыть. Оставляю её рядом с единственной записью, которую мне удалось сделать этим утром, и которая, как мне кажется, лаконично отражает моё настроение: 25 октября: Кошмары — это просто отстой. Вот и всё. Вот и вся запись. Краткость, конечно, не намеренная, но я просто не могла сосредоточиться, чтобы написать что-то ещё. Мои мысли словно плыли сквозь патоку. Сделаю себе поблажку. К тому же, это правда. Кошмары — это просто отстой. И не только те, что были сегодня. Вчера вечером я получила, пожалуй, самую лучшую новость из всех, превзошедшую даже то, что мой верный фотоаппарат, к счастью, выжил: Хлое становится лучше. Мама передала мне эту новость после долгого телефонного разговора с Джойс. Она сказала ей, что Хлоя всё ещё в коме, но, несмотря на все эти толчки и тычки врачей, похоже, есть основания для оптимизма. Повреждение мозга вызывало опасения после операций — да, именно операций, во множественном числе. У неё их было четыре! — но, судя по МРТ, ЭЭГ и прочим данным, нет никаких доказательств того, что её мозг был затронут. Но никаких гарантий. Эти разговоры врачей всегда так раздражают, как они уклоняются от своих заявлений, но я приму то, что могу. Теперь нам остаётся только ждать, когда она проснётся. Ожидание — это самое худшее. Даже в те дни, когда мне не снятся кошмары, связанные с травмой, просыпаясь, я понимаю, что именно сегодня ко мне постучат в дверь, и мама, или папа, или оба, будут стоять с печалью в глазах, а Хлои больше нет. Любой день может стать таким днём. Возможно, эта новость избавит меня от этих сомнений, от этого страха, потому что постоянное беспокойство и раздумья сводят меня с ума! Было бы здорово хотя бы одну ночь нормально поспать. Но, если честно, этот ком в животе, наверное, ещё долго будет меня мучить.

***

За ужином мои родители неожиданно пошли мне навстречу: я могу пользоваться телефоном! Конечно, оставить у себя не получится, но, по крайней мере, я могу попользоваться им часок-другой — в гостиной, под присмотром. И мне разрешено только писать сообщения или разговаривать с друзьями — интернета всё равно нет. Ну и ладно, это лучше, чем ничего. Первым делом я планирую написать Кейт. Я думала об этом с тех пор, как познакомилась с доктором Льюис, и думаю, она хорошая кандидатка. Кристен — ещё одна кандидатка, она очень открыта и спокойно обсуждает травмы, но… она также намного опережает меня по уровню уверенности в себе. Это вопрос предпочтений, но, думаю, Кейт — лучший выбор, особенно учитывая, что мы обязательно встретимся в Блэквелле, когда бы этот день ни наступил. Получить доступ к телефону и увидеть все сообщения — немного шокирует. Множество сообщений от учеников, с которыми я почти не общалась, например, от Алиссы, Даны, Джульет, Брук… даже от Тейлор и Кортни. Сама королева гарпий не удостоила меня сообщением, но то, что пишут даже её приспешники, довольно странно и удивительно. Что касается Джойс… контакт удален, как и сами сообщения. Так унизительно, что до этого дошло. Но я понимаю — мама не может рисковать, что я увижу сообщение, и снова случится приступ. Или, ещё хуже, напишу ей, как раньше. Что я могла написать такого, что довело её до слёз? Когда я вернусь в Аркадию-Бэй, мне нужно будет извиниться перед ней. Лично. Пролистывая чаты, я замечаю кучу сообщений от Уоррена. Пока что проигнорирую. От Кейт тоже много сообщений, но примерно неделю назад они оборвались. Мне жаль, что ей пришлось столкнуться с чемпионкой мира по профессиональному игнору — у неё не было ни единого шанса. Её последнее сообщение просто сокрушительное: Кейт: Макс, ты там? Пожалуйста… Мне очень нужно с кем-нибудь поговорить. И вот тут я вспоминаю, что она мне сказала через несколько дней после инцидента, и меня тошнит. Да, Кейт — определённо мой выбор. Макс: Привет, Кейт. Извини, что давно не выходила на связь. Кейт: !!!!! Кейт: Где ты была??? [Кейт — Входящий звонок] Звонит телефон, и мама отрывается от журнала, который читает. Она сидит прямо напротив меня за столом в гостиной. — Кто это? — спрашивает она. — Кейт, — лихорадочно объясняю я. — Из Блэквелла. Она хочет поговорить. Мама смотрит на меня, прищурившись. — Пожалуйста? — умоляю я. Мама чешет под глазом, размышляя. Похоже, она взвешивает множество факторов. Она юрист, так что у нее это хорошо получается, и ей приходится действовать быстро, потому что телефон звонит. — Хорошо, но… — Привет! — говорю я, поднимая трубку. Мама вздыхает и качает головой. — О боже, Макс! — восклицает Кейт на другом конце провода. — Я так переживала за тебя! Что происходит? Почему ты не связалась со мной? — Это… э-э… всё сложно, — я искоса смотрю на маму, которая очень внимательно следит за происходящим. Я почти представляю себе типичного шпиона-детектива, выглядывающего из-за газеты в руках. — Учитывая то, что мой телефон забрали на последние две недели, это сложно, — говорю я тихо. — О. Логично… Я разговаривала с Уорреном и другими студентами… и никто не смог с тобой связаться. Я боялась, что что-то случилось. Ну, что-то случилось. — Почему твой телефон забрали? — Слушай, Кейт, — говорю я, пытаясь придумать, как к этому подойти. Но мама смотрит и даже не пытается скрыть, что следит за всем, что я говорю или делаю. — Подожди секунду, — я прикрываю телефон рукой. — Мама, мне нужно побыть одной. Она слегка качает головой. — Макс, мы уже об этом говорили… — Знаю… но так не получится. Я не могу позволить тебе всё время нависать у меня над головой… есть кое-что, что я хочу сказать по секрету, — я кусаю губу. — Пожалуйста? — Ты будешь в поле зрения, — строго говорит она. Фух… к счастью, мама настроена на поблажки! Я быстро киваю, беру телефон и иду с ним к лестнице. Поднимаюсь до середины и сажусь на одну из ступеньок. Мама всё ещё видит меня, но я частично скрыта перилами — и она не сможет разобрать всё, что я говорю. — Ладно, я вернулась, — говорю я. — О чём ты говорила? — Я спрашивала, почему у тебя отобрали телефон. У тебя проблемы? — Нет, я… на самом деле, это тоже сложно. Мне нужно многое с тобой обсудить… но я не знаю, уместно ли это. — Не уместно? Почему нет? — обеспокоенно спрашивает она. Я фыркаю. — Потому что… мы знакомы около двух месяцев, Кейт. Ты мне нравишься, и я думаю, ты хорошая подруга, но между нами не такая уж глубокая связь. Ты, наверное, не хочешь слышать о моих проблемах. — Хочу, вообще-то, — говорит Кейт. — И я тоже думаю, что ты хорошая подруга, которая захочет выслушать мои. Это опасное и мощное сочетание позитива и доброты, которое заставляет меня чувствовать себя ужасно. Её откровенность весьма освежает — некоторым врачам, полным неопределённости, стоило бы у неё кое-чему поучиться. — У тебя тоже проблемы? — спрашиваю я. Появляется небольшая пауза, в которой я слышу её улыбку. — Всё сложно. Тупость. Я не знаю, что сказать дальше, потому что как, чёрт возьми, мне хоть сколько-нибудь связно объяснить последние несколько недель? Приходится заставлять себя говорить. — То, что случилось в тот день, выбило меня из колеи, Кейт, — наконец удаётся выговорить мне. — Да, довольно сильно. — О боже! — восклицает она. — Мне так жаль это слышать. — Я хожу к психотерапевту три раза в неделю, — продолжаю я. — Посттравматическое стрессовое расстройство. Вот так, я рассказала тебе свои новости. А что у тебя? Ну, если хочешь поговорить об этом, то давай. — Я сижу в кризисном центре. Мама застукала меня с бритвой в душе. — Господи! — восклицаю я. — Что такое? — спрашивает мама из-за обеденного стола. — Ничего, мам! — я снова смотрю на телефон, прикрывая лицо рукой. — Ой, ой, то есть… о боже… это ужасно! Мне так жаль. — Спасибо. Я знаю, что было довольно глупо просто сказать это, но ты была так честна, так что… в любом случае, я не пыталась покончить с собой. На самом деле нет… или, по крайней мере, у меня не хватило смелости. Я не заперла дверь, и мой психотерапевт говорит, что это доказательство того, что это был крик о помощи. — Рада это слышать. Ты прекрасный человек, Кейт, и мир был бы тусклее без тебя, — это так приторно, что я краснею от собственного комментария — обычно я не такая серьёзная. И тут я слышу тихое всхлипывание с другой стороны. — Извини! Я не хотела тебя расстраивать… — Я не расстроена, я очень рада, — говорит она слегка дрожащим голосом. — Ты такая добрая. Я знала, что ты не из тех, кто избегает разговоров со мной. Кое-кто в больнице в Орегоне мог бы со мной не согласиться. Я качаю головой. — В любом случае, может, хватит сентиментальничать? У меня есть идея, которую я хочу с тебой обсудить.