Nevertheless

К сожалению, мне не удаётся сделать ещё снимки до следующего сеанса у доктора Льюис. Я проспала первую половину дня, когда должна была идти на фотопрогулку. И мама разрешила, потому что знает, как я страдаю от недосыпа. Наконец-то я наверстываю упущенное время позднего подъема! Жаль только, что мама балует меня в самое неподходящее время. А потом мы застряли в пробке по дороге к доктору Льюис, так что прогулка по её чудесному саду тоже оказалась под угрозой. Только когда мы с мамой остановились на третьем светофоре подряд, мне пришла в голову идея. Я достаю фотоаппарат и быстро делаю снимок, стараясь запечатлеть нетерпеливое лицо мамы на фоне ревущего красного сигнала. Она удивленно оборачивается на щелчок и жужжание, но я же не рискую, что она потеряет концентрацию и разобьётся, ведь мы стоим на месте. — Зачем ты сфотографировала? — спрашивает она. — Домашнее задание, — загадочно говорю я. Выхватываю фотографию и кладу её в сумку, потом смотрю на часы в машине — без трёх минут час. Мы опоздаем, но ненамного. Мама равнодушно смотрит на моё загадочное выражение лица, а потом снова смотрит на дорогу. В последнее время она такая грустная. Странно, ведь она так оберегала меня, когда я уезжала в Блэквелл, и всячески противилась моей поездке. Теперь я вернулась, и хотя понимаю, что несправедливо думать о ней так — предполагать, что это сделает её счастливой, учитывая всё, через что я прохожу, — я всё же задумываюсь. Может быть, у неё такое настроение из-за длительного отпуска. Понятия не имею, как ей это удаётся, и боюсь спросить — меня бы разбило вдребезги, если бы я узнала, что я разрушаю нашу семью. Надеюсь, дело в том, что она просто не выносит ничегонеделания целый день. «Праздные руки — игрушки дьявола» — её любимая поговорка. Мы подъезжаем уже через четыре минуты. Я выскакиваю из машины, как только мы останавливаемся, и бегу по ступенькам к входной двери. Ненавижу опаздывать, неважно, куда. Звоню в дверь, и доктор Льюис отвечает секунд через пять, словно ждала в прихожей. — Привет, Макс, — ласково говорит она, когда мама подходит чуть позади меня. — Ванесса, — здоровается она, протягивая руку для нового рукопожатия. — Вы останетесь здесь или… — Я останусь в приёмной, — резко обрывает она. — Конечно, — доктор Льюис впускает нас обоих, и Злую Маму запирают на час. — Мне очень жаль мою маму, — говорю я, проходя по дому. — Мне кажется, ей приходится нелегко из-за всего этого со мной. — И ради тебя она бы пережила гораздо больше, — говорит доктор Льюис, идя спереди. — Так поступают родители. Она сама о себе позаботится, Макс. Тебе стоит сосредоточиться на себе. Это звучит довольно грубо. Я люблю свою маму и не хочу, чтобы она была несчастна. Честно говоря, этот комментарий немного портит мне настроение, ведь всего несколько мгновений назад я с нетерпением ждала, когда покажу свои фотографии, поэтому не могу встретиться взглядом с доктором Льюис, когда мы садимся. Сад теперь выглядит немного менее интересным из-за пасмурности, но я всё ещё смогу сосредоточиться, если захочу. Доктор Льюис садится напротив, позволяя мне немного помолчать. — Я что-то не то сказала? — наконец спрашивает она. Очевидно, сказала. Но я пожимаю плечами, пытаясь подобрать слова. Они выходят довольно сдавленными и вымученными, но, по крайней мере, выходят. — Я… чувствую себя виноватой за то, через что я их заставляю пройти, — запинаюсь я. — Это не твоя вина, — тихо говорит доктор Льюис. Я не могу сдержать смех, хотя мне приходится напрягаться, чтобы не подступить слёзы. — О, опять эта сцена из «Умницы Уилла Хантинга», да? Она смотрит на меня с недоумением и хмурым видом. — Кажется, я слышала об этом фильме, но не понимаю, в чём смысл. Я давно его не видела, но начинаю объяснять, как могу. Я рассказываю ей о том, как Робин Уильямс постоянно говорит Мэтту Дэймону «Это не твоя вина», и она понимающе кивает. — Звучит вполне реалистично, — говорит она. — Жертвы насилия часто испытывают чувство вины и стыда. Это часто встречается при психологической травме, — она улыбается. — Но, кажется, мы плохо начали. У тебя было домашнее задание на сегодня — ты его принесла? Я делаю глубокий вдох, потому что начало действительно было плохим — я просто сижу, сердце не должно колотиться как бешеное! — но я пытаюсь смыть это с себя, лезу в сумку и достаю журнал и фотографии. — Мне удалось сделать всего два снимка… да и дневник довольно скудный, — робко говорю я, протягивая ей фотографии. — Не беспокойся — то, что у тебя вообще что-то есть, уже многообещающе. Дай мне взглянуть, — она изучает снимок, который я сделала на светофоре. — Мне нравится композиция! Ты сделала это по дороге сюда? — Да… это была своего рода последняя попытка. Он передает мое ощущение застрявшей на месте, — я указываю на другую фотографию. — А эта представляет меня… в каком-то беспорядке. — Вау, — говорит она, поднося поближе вторую фотографию, чтобы рассмотреть её. — Я и не думала, что мусор может выглядеть так художественно. У тебя наметанный глаз на такие вещи, — она долго разглядывает её — она заинтересовала её гораздо больше, чем та, которую я сделала по дороге. — Ты сказала, что она представляет тебя… так ты себя видишь? Как… отбросы? — Нет, не совсем, — говорю я, пожимая плечами. — Скорее… беспорядок. Всё разбросано и выставлено напоказ, — я краснею и ёрзаю на стуле от её пристального внимания. — Это просто зацепило меня, не знаю. Она задумчиво мурлычет, слегка улыбаясь про себя, затем возвращает фотографии. — Думаю, тебе стоит сохранить эту. На память. — Я храню все свои фотографии, — твёрдо говорю я. — Даже плохое искусство нужно сохранять, — за исключением фотографии «Героя дня», конечно… — Это говорит настоящий, увлечённый художник, — говорит доктор Льюис. — А теперь дневник. Я неохотно передаю ей дневник, ожидая осуждения, пока она переворачивает страницу. И тут она смеется, увидев мою крошечную запись! — Может, и коротко, но, думаю, лучше и не скажешь, — говорит она, посмеиваясь. — И, на самом деле, очень удачное продолжение — потому что я хотела обсудить с тобой кошмары.

***

Вернувшись домой после второго сеанса, мне пришлось познакомиться с новым названием: Празозин. Это рецептурный препарат от кошмаров. Я очень не хотела начинать глотать таблетки, но недосыпание, крики и потливость становятся просто невыносимыми. И, конечно же, есть множество потенциальных побочных эффектов. Надеюсь, мне удастся от них избавиться, но, учитывая моё везение, я просто буду считать, что мне придётся пройти весь список. Как только препарат начнёт действовать, возможно, я перестану выглядеть как смерть. Мешки под глазами такие огромные, что я могла бы носить в них продукты. Но это не единственное, чему я удивляюсь, глядя на отражение. Когда я успела стать такой скучной? Я смотрю на эту тощую чудачку с мышино-каштановыми волосами и самым безвкусным ансамблем из узких джинсов и твидовой футболки, и мне это просто надоело. Должен же быть способ улучшить свой внешний вид. Итак, я тащу папу в город, чтобы сходить в парикмахерскую. В любом случае, пора. Я завсегдатай одного заведения, но это только потому, что я никогда не ходила в другие, и сейчас, стоя на улице и глядя на него, я понимаю, что оно довольно… старомодное. Внутри серее, чем в зале для игры в бинго. Клянусь, я не замечала всех этих старушек, когда была там в последний раз! Я говорю папе, что хочу найти другое место — в любом случае, на каждом углу есть такие. Он немного ворчит, спрашивает, уверена ли я, но я просто хватаю его за руку и иду. Ну и кто теперь на поводке, а? На это уходит какое-то время, пока я ищу парикмахерские. В данном случае обилие вариантов становится небольшим препятствием, потому что я не уверена, что в каждой из них найду то самое. И тут я замечаю маленькую дыру в стене под названием «Ландро». Там, судя по количеству серёжек-гвоздиков и колец в носу у парикмахеров и клиентов, царит более молодежная атмосфера. Там не только нет седины, но и есть экзотические цвета, такие как синий и зеленый. Папа смотрит на меня с некоторым недоумением, хмурясь, когда я иду в ту сторону. — Хочешь туда? Я пожимаю плечами, глядя на него. — Да? Он пожимает плечами в ответ. Наверное, это было не совсем возражение. Просто удивление. Мы входим внутрь и направляемся к стойке, за которой девушка на несколько лет старше меня моет руки в раковине. Она замечает нас и, подходя, вытирает руки полотенцем, улыбаясь мне — весьма выразительно, потому что чёрная помада её оттеняет. В носу болтается кольцо, толстая подводка наполовину скрыта под чёрной челкой, на шее — медальон в форме сердца. Выглядит она круто — кажется, в готическом стиле, хотя я не разбираюсь во всех этих субкультурах. — Чем могу быть полезна? — дружелюбно спрашивает она, растягивая слова. — Ну, пока не знаю, — говорю я, сдерживая желание потереть руку. — Просто хочется разнообразия. Она кивает, указывая мне за спину. — Там есть свободное место. Меня ведут туда, и папа желает мне удачи, по традиции показывая большой палец вверх. Он будет ждать у небольшой зоны в начале зала. Мама и папа, которые всегда сидят и ждут меня… — Я Элис, — говорит девушка, как только я усаживаюсь в кресло. — Как тебя зовут? — Макс. — Сокращённо от Максин? — спрашивает она. Я киваю, и она улыбается. — Так зовут мою племянницу! Тебя тоже раздражает, когда тебя называют полным именем? — Немного, — признаюсь я. Меня поворачивают к зеркалу, чтобы мы обе могли посмотреть на меня — скучную, старую. Я покусываю губу. — Ну как тебе? Она хмыкает, проводя руками по моим волосам. Я слегка дёргаю плечами от электрического прикосновения чужих рук, но меня это не волнует — эй, я за это плачу, так что можно себя побаловать. — У тебя отличные волосы, с которыми можно работать, — говорит она. — Очень густые, выпрямляются естественным образом. Мне нравится чёлка. У тебя есть какая-то привычная стрижка? Пикси? Боб? Что-то в этом роде? — В принципе, такая же, только не такая отросшая, — признаюсь я, указывая на свою голову. — Но я хочу попробовать что-нибудь новое. — Есть что-нибудь конкретное на примете? Я снова колеблюсь и на этот раз чуть не смеюсь, потому что, чёрт возьми, я настолько не готова к социальному взаимодействию? Может, стоило бы придумать причёску раньше — уверена, мама с папой позволили бы мне немного полазить по интернету. — Не бойся, — говорит она с улыбкой, придя мне на помощь, вместо того чтобы затягивать неловкий момент. Она отходит на секунду, но возвращается с журналом о причёсках. — Можешь заглянуть сюда, а я к тебе подойду через пару минут. Хорошо? — Я подожду здесь, — говорю я. Она усмехается, хотя я не шутила. Я просто слишком взволнована, чтобы ясно мыслить, и не знаю почему. Возможно, физический контакт и близость незнакомого человека. К счастью, она воспринимает это как шутку, которой на самом деле не было, и подмигивает мне, уходя. Слава богу, моя глупая неловкость воспринимается как юмор. В журнале куча стилей. К счастью, я могу ограничиться теми, какие подойдут на волосы моей длины, и игнорировать те, которые на кудряшки. Есть варианты, которые привлекают моё внимание. Плавность и движение, а не то, чтобы они просто сваливались с головы. Еще мне очень нравятся некоторые акценты и многослойное окрашивание. И ещё мне хочется… мягкости, вокруг лица? Фу, почему эти понятия всегда такие расплывчатые? Мне нужно кое-что обсудить с Элис. Она возвращается через мгновение — наверное, потому, что я вытягиваю шею, чтобы посмотреть, где она. — Итак, Макс, что же это будет? — Извини за расплывчатость, но… — я смотрю на своё отражение. — Хочу чего-нибудь попроще. У меня этот ужасный шлем из волос. Хочу что-нибудь более… динамичное, — я показываю ей несколько фотографий в журнале, указывая на то, что мне нравится. Она бесконечно терпеливо наклоняется надо мной так, что её медальон в форме сердца болтается прямо перед моим лицом. Разве это плохо, что мне нравится близость? — О, это может подойти, — говорит она, когда я указываю на акцент. — Есть несколько цветов, которые подойдут к твоему тону волос, есть какие-нибудь на примете? — Э-э… розовый? — О! — говорит она. — Думаю, будет здорово! Особенно если убрать все эти прямые линии, добавить несколько слоёв для придания движения… — она проводит руками по моим волосам, придерживая их. — Подчеркнуть черты лица, работая с линией подбородка, а не просто делая всё плоским. И, мне кажется, это будет мило, если… Всё это время я мучительно подбирала подходящие прилагательные, но сейчас меня словно молнией ударило. Покалывание, которое я сейчас испытываю, — не от рук, скользящих по моим волосам. — Мило… — бормочу я. Элис останавливается. — Извини? — Я… я хочу, чтобы это выглядело мило, — говорю я. — Это то, что я ищу. Она понимающе улыбается. — Ты и так довольно милая, дорогая, — Она позволяет этой фразе задержаться на мне ровно настолько, чтобы я успела покраснеть. — Но нет, я понимаю, о чём ты. Думаю, тебе очень понравится конечный результат. Ты этого хочешь? Это немного… смело. Но в целом мне нравится. — Чёрт возьми, почему бы и нет? — Вот это да. Но, э-э… я вижу, твой отец сидит там и ждёт. Ты же понимаешь, что это займёт как минимум два с половиной часа? Папа пьёт кофе и переодически заходит в магазины, время от времени заглядывая сюда. Он говорит, что ему всё равно нужно сбегать по делам, но я не уверена, что верю ему. На всё уходит почти три часа — я привыкла просто стричься и даже не знала, что это может быть так долго, — а потом иду в ванную и смотрюсь в зеркало. В парикмахерской зеркала почти больше, чем стена, но мне нужно уединённое место, чтобы оценить результат. На первый взгляд, всё довольно скромно. Объем и слои по бокам лица действительно работают, и я больше не похожа на Рика Мораниса из «Космических яиц», но издалека, думаю, мало кто заметит разницу. Но потом я поднимаю руку и провожу ею по челке, и эти прекрасные розовые блики вырываются из своего укрытия. Это… приятно. Мне нравится. К тому времени, как я выхожу из туалета, папа уже освободился, поэтому я оплачиваю счёт. Он… большой, но я с радостью оплачиваю картой, потому что всё это было ради меня, и только меня. Знаю, папа постарался бы заплатить, если бы представилась возможность. Я выхожу на улицу, чтобы подождать, и он появляется буквально через несколько минут. У меня такое чувство, что он задерживался поблизости, просто чтобы перестраховаться, но, с другой стороны, это цена, которую им приходится платить за то, что забрали мой телефон. Я лучезарно улыбаюсь ему, когда он подходит в своей большой флисовой куртке. — Ну как тебе? — спрашиваю я. — Ну, — начинает он, почёсывая подбородок. Бедный папа… некорректно спрашивать, учитывая, что у него уже четверть века одна и та же короткая стрижка и густая борода. Я решаю помочь ему, проведя рукой по волосам, чтобы подчеркнуть цвет. — Вау, — говорит он, кивая. — Круто. Мне нравятся цвета. Выглядит красиво. — Спасибо, — говорю я довольно равнодушно, разочарованная прохладной реакцией, но лишь немного. — Что-нибудь купил? — Немного, — отвечает он, отводя взгляд в сторону, где несколько маленьких пластиковых пакетиков свидетельствуют о довольно скудном довольствии. Он заглядывает в магазин, уже шаря по карманам. — Итак, во сколько тебе это обошлось? Ха! Я так и знала! — Не волнуйся, я уже заплатила. Можно нам что-нибудь поесть? Я умираю с голоду. Мы находим небольшую бургерную на одной из боковых улочек, ведущих к Баллард-авеню. Там тесно, а стены слишком голые, трудно разговаривать из-за окружающих звуков. Бургеры, правда, хорошие. Папа как-то слишком пристально на меня смотрит, словно гадает, не превратилась ли я в другого человека, и не совсем уверен в этом. — Как тебе чизбургер? — спрашивает он. Я просто одобрительно хмыкаю в ответ, потому что слишком занята изучением своего отражения в окне. Так… приятно видеть этот розовый оттенок в волосах. И с моего наблюдательного пункта никто меня не видит — все они там, проходят мимо, беззаботно бегая по магазинам и делам. Это мелочь, которую я припасла для себя. — О! — говорит папа. — У меня для тебя сюрприз. — А? Сюрприз? — я отрываю взгляд от отражения и смотрю на него. Он роется в карманах в поисках чего-то. — Они немного помялись, потому что я так долго с ними ходил, но… — он достаёт два билета. — Игра «Тандербёрдс» на следующей неделе. Как тебе? — Да! — восклицаю я, хватая билеты. — О боже! — Знал, что это тебя взбодрит, — говорит он с ухмылкой. — У «Тандербёрдс» дела в этом году идут не очень, но когда они вообще идут хорошо, правда? — Это будет просто отлично! — восклицаю я, одаривая его лучезарной улыбкой. — Спасибо, пап. — Не переживай, малышка, — он смотрит на меня с опаской. — Кстати… есть… кое-что, что мы с твоей мамой хотели с тобой обсудить. Ну, кое-что, на самом деле… О, теперь понятно. Он собирается подкупить меня билетами на хоккей? Пока что получается, но всё зависит от того, что он скажет дальше. Я прищуриваюсь. — Так? — С тех пор, как всё случилось, мы не хотели тебя беспокоить, — говорит он. — Может, напрягать. Но нам, наверное, нужно принять решение… Он всегда такой — вечно не доходит до сути. Я стону. — Что такое?