Nevertheless

27 октября

— Вы хотите, чтобы я бросила Блэквелл? — ахнула я. Мы едва вернулись из поездки в центр города, а мама с папой уже усадили меня за обеденный стол, сев напротив с пачкой распечатанных и разложенных писем. Больше всего это напоминает коммерческое предложение. Или вмешательство. — Мы хотим, чтобы ты подумала об этом, — размеренно и дипломатично говорит мама, разглядывая меня поверх очков для чтения. — Или ты могла бы подать заявку на поступление следующей осенью — я уверена, мы что-нибудь придумаем с университетом. Я усмехаюсь. — Ты серьёзно!? Ты что, не помнишь, как я усердно училась, чтобы поступить туда? А как же стипендия? — Мы позаботимся о стипендии, — говорит папа. — Главное, чтобы ты смогла вернуться, остальное — просто деньги, — он протягивает мне руку. — Мы даже не знаем, откроется ли он снова, милая… — Откроется, — коротко отвечаю я, откидываясь назад и скрещивая руки. — И я вернусь. — Мы не давим на тебя, малышка, — говорит он, отдергивая руку. — Мы просто подумали, что, может быть, ты могла бы сосредоточиться на себе — на восстановлении и терапии. Может быть, если бы в глубине души тебя не терзала эта академия, тебе было бы легче смотреть в будущее? — Это не похоже на ожидание, — бормочу я. Мама тянется к бумагам, лежащим перед ней. — Ну, в любом случае, тебе нужно кое-что посмотреть, — говорит она и протягивает мне бумаги. — Мы собрали письма из Блэквелла за последние несколько недель. Тебе давно пора их прочитать. Я молча хватаю стопку бумаг, изучаю их. Все письма из Блэквелла. Несколько за первую неделю, потом одно за прошлую. Последнее — вчерашнее. Всё написано очень аккуратным юридическим языком, и с каждым письмом становится всё хуже и хуже: мама всё время говорит, что весь этот провал с Джефферсоном — гигантская бомба, готовая взорваться… может, она и права. Но это всё равно не значит, что я не хочу туда вернуться, и просто нелепо, что они вообще это предлагают! — Значит, у них проблемы с законом, — говорю я, откладывая письма. — И что? Думаете, это меня убедит? — Отложим это, — говорит мама, роясь в кармане. Она достаёт маленькую карточку и протягивает её мне. — И вот ещё. Она слишком небрежно даёт её мне, слова на визитке ужасают! Я сглатываю, изучая её дрожащими руками: «Отдел по расследованию особо тяжких преступлений полицейского департамента Сиэтла». — Они интересовались, сможешь ли ты в скором времени дать подробные показания, — говорит мама. В моей голове быстро всплывает тот слишком длинный день в больнице и двое полицейских — высокий и тот, что что-то строчил в блокноте. Я не помню их имён, но сама мысль о том, чтобы снова всё это пережить… вспомнить, что случилось в… том туалете… Мой взгляд перескакивает с визитки на маму и папу, которые с тревогой смотрят на меня. Я кладу ее на стол. — Я… не думаю, что смогу это сделать. — Всё в порядке, — говорит папа, убирая визитку. — И наконец, — добавляет мама, — мы разговаривали с окружным прокурором Орегона. Это было пару недель назад, если честно. Я выдыхаю. — О чём? — О Программе помощи жертвам, — отвечает папа. Признаюсь, я на мгновение запуталась, прежде чем реальность вернулась. Его заявление было простым, мягким — но это потому, что он понимал всю разрушительность своих слов и пытался смягчить их. Не получилось. Я… я жертва. Это звучит как-то нехорошо. Грязно. Как будто меня вымазали дёгтем и вываляли в перьях, и я больше никогда не смогу появляться на людях. Не говоря ни слова, я просто смотрю на него в недоумении. Он тянется к стойке, хватая пачку чего-то, похожего на брошюры. Он раскладывает их перед собой, но пока не показывает мне. — У них есть специально выделенные люди, которые помогают студентам Блэквелла, — говорит он. — Включая тебя. Мы бы сказали тебе раньше, но со всем этим хаосом… — он пожимает плечами, как обычно, по-отцовски. — Доктор Льюис сказала, что ты, кажется, готова рассмотреть это, — добавляет мама. Я хмурюсь. — Ладно? Но что вы имеете в виду под «помощью»? Я и так посещаю психиатра три раза в неделю. Папа протягивает мне брошюру. — Это на покрытие расходов. А… это про деньги. Я смотрю на эту брошюру, которую он мне дал. Я немного углубляюсь, читаю про «компенсацию жертвам» и всё такое, но пока это лишь теоретические размышления. — Конечно, конечно, — говорю я, закрывая брошюру. — Если это поможет вам оплатить терапию… — Это не для этого, — говорит мама. — Это твоя компенсация, а не наша. — Мы оплатим твою терапию и всё, что с ней связано, — твёрдо говорит папа. — Тебе не нужно о нас беспокоиться. Беспокоиться… почему мне никогда не разрешают беспокоиться о них? Мне всегда приходится стоять в стороне, давая им оплатить счёт… — Это всё? — спрашиваю я, размахивая брошюрой. Мама кивает. — Но тебе стоит подумать. Может, там найдётся что-то полезное. Денег дадут немного… но это может пойти тебе на пользу. Конечно… как хотите. Я выхожу и поднимаюсь в свою комнату, бросая брошюру на стол. Там мой дневник, и он снова пуст. И фотографий, чтобы показать доктору Льюис, у меня нет. Я стону и падаю лицом вниз на кровать, тяжело дыша в подушку. Я думала, что наконец-то готова жить своей жизнью, когда поступила в Блэквелл. А теперь? Словно я окончательно потеряла независимость и снова прокрастинирую, чтобы скоротать время. И они хотят, чтобы я ждала до следующей осени? Чем я буду заниматься целый год? Мне будет скучно до слёз! Нет, так не получится. И нет смысла просто лежать здесь и жалеть себя! Я с усилием встаю и достаю камеру из сумки. Мне не нужно делать домашнее задание по фотографии, поэтому я просто включаю её, чтобы сделать быстрое селфи. У меня новая причёска, можно похвастаться ею — так что, может, я и выгляжу немного ворчливой с перевёрнутой улыбкой, но, по крайней мере, в моей жизни есть что-то интересное! Кроме того, мне есть чего ждать дальше.

***

Вечер после ужина — вот тот самый момент, которого я так долго ждала. Немного неловко сидеть здесь, есть курицу карри и притворяться, что родители не сделали этого глупого предложения. Но я молчу, потому что мне нужен мамины навыки. И ноутбук. Типичный стереотип о бумерах гласит, что они ужасны в компьютерах. Но мама на самом деле в этом деле настоящий гений — и мне повезло, потому что я договорилась с Кейт, но сама не представляю, как это организовать. Мы устроим чаепитие по видеосвязи! Кейт была на последних днях пребывания в кризисном центре, когда я с ней связалась, а там телефоны запрещены. Но она заслужила некоторые привилегии за хорошее поведение — конечно… это же Кейт! — и я случайно написала ей сообщение как раз в тот короткий промежуток времени, когда у неё был доступ. Но мне больше не нужно об этом беспокоиться, потому что она вернулась домой и заверила меня, что сможет всё настроить сама. Итак, я удобно устраиваюсь на диване. Ноутбук на подставке, кружка горячего чая в руке, и у меня всё такое же жизнерадостное настроение! Теперь мне остаётся только ждать, пока Кейт зайдёт в систему. После подключения она наконец появляется на экране. Она выглядит примерно так же, как я помню — всё тот же неряшливый пучок на голове, а глаза… ну, мешки недостаточно большие, чтобы носить продукты, но она уже на пути к этому. Возможно, ей немного помогло низкое качество, но я знаю, что её улыбка была бы потрясающей в любом разрешении. — Привет, Макс! — мило здоровается она, маша рукой в камеру. — О мой пес, Кейт!— восклицаю я возбуждённо. — Как приятно видеть знакомое лицо! — Знаю! — говорит Кейт. — Как будто Блэквелл начинает казаться далёким сном, — она слегка прищурилась, приблизившись ближе к экрану. — Ты что-то сделала с волосами? Или просто связь плохая? — Нет, ты всё правильно видишь — я сегодня ходила в парикмахерскую! — я провожу рукой по волосам, чтобы было видно окрашивание. — Ещё сделала кое-какие акценты и всё такое. — Э-э… Не уверена, что хорошо вижу, из-за качества связи цвета размываются… — улыбка появляется на её лице, когда она отстраняется от экрана. — Но это выглядит… Мило? — …Красиво. О. — Спасибо, — всё равно говорю я. — Кстати, моего парикмахера звали Элис. — Без шуток? — Да. — Знаешь, я подумывала купить Элис что-нибудь новое для её клетки, а может, и вовсе новую клетку. Она только-только оправилась от стресса, связанного с переездом в Блэквелл, а тут ей снова пришлось переезжать… Бедная крольчиха. Даже домашние животные не могут вырваться из лап этого злобного учителя фотографии. — Как грустно. Она кивает, почесывая подбородок. — Может, стоит завести ей друга… но им нужно привыкнуть друг к другу, прежде чем они вернутся в общежитие. Ты ничего нового не слышала, правда? — Не совсем, мне только пару часов назад показали письма. Мама и папа, честно говоря, говорили со мной об этом сегодня… они хотели, чтобы я бросила учёбу. Вместо сочувственного взгляда Кейт лишь слегка закатывает глаза. — Да, и мои тоже. Ну уж нет, правда? — спрашивает она с ухмылкой. — И пропустить будущие чаепития? Вечные видеозвонки — это не выход. Мы обе соглашаемся, что властные родители нас не переубедят. Потом мы начинаем говорить о других вещах, и оказывается, что Кейт тоже получила одну из этих компенсаций жертвам. Теперь я понимаю, почему она её получила — и, скорее всего, она всё равно собирается потратить её на вещи для своего кролика. Она относится к слову «жертва» так же, как и я, и признаётся, что плакала, когда услышала его. Удивительно, насколько она честна. Она разрешает мне сфотографировать экран — кажется, это уместно. Два снимка уже готовы! Похоже, я справляюсь — даже несмотря на то, что в дневнике на меня смотрят пустые страницы. Кажется, мы успеваем попрощаться раз пять, прежде чем она наконец берёт инициативу в свои руки и заканчивает разговор. После этого я откидываюсь на диван с довольным вздохом. Мы поговорим снова через несколько дней, так что теперь у меня есть кое-что новое, чего я жду с нетерпением! У меня есть и это, и предстоящий хоккейный матч — островки предвкушения в этом океане дерьма. Под океаном дерьма я подразумеваю кошмары, хотя они больше похожи на хаотичный, закручивающийся водоворот. Вокруг него кружатся тёмные тучи, в небе сверкают молнии. Один из них приснился мне утром перед следующим сеансом терапии, и я чуть не записала в дневник то же, что и в прошлый раз. Но, может быть, только может быть, мне стоит попытаться быть немного более многословной. Я творческий человек — я же справлюсь, правда? Я сижу за столом в пижаме, пытаясь прогнать сон и одновременно достичь большей ясности. Кошмары трудно понять после пробуждения — образы словно застревают в поле зрения, и я больше не могу видеть движение. Но я помню кровь. Столько крови — я чувствую привкус металла на языке, ужасно. Это хотя бы деталь, пусть и слабая. Мне мало что удаётся, но больше четырёх слов! Буду считать это прогрессом. Позже я отправляюсь на сеанс терапии, только я и мой верный шофер. Всё та же добрая, измученная мама. Дождь, холод, и прогноз погоды не обещает ничего лучшего — похоже, осень задушила остатки лета. Доктор Льюис любезно пригласила меня воспользоваться её садом для вдохновения, а теперь уже слишком поздно, чтобы оценить его по достоинству. Может быть, зимой, наверное, он мог бы выглядеть красиво под снегом. Но это означало бы несколько месяцев терапии, и это… Я предпочитаю не думать об этом. В моей сумке-мессенджере лежит журнал с одной записью и две фотографии вместо трёх. Как и в прошлый раз. Как, чёрт возьми, такая прокрастинация и апатия могут сработать, когда в Блэквелле были горы домашних заданий? Это уже бесит! Доктор Льюис хвалит мою новую причёску, как только мы приезжаем, хотя, оглядываясь назад, это делает моё селфи несколько излишним. Фотография ноутбука с Кейт, правда, вызывает у неё улыбку. — Это здорово, — говорит она. — Хорошо, что ты обращаешься ко мне. И то, что уделяешь время заботе о себе, — добавляет она, глядя на мои волосы. — Слишком многие считают это потворством своим слабостям, но на самом деле это очень важно. Тебе стоит продолжать в том же духе. Ну, она не назвала причёску «милой», но я приму это. Я протягиваю ей дневник. — И вот ещё один маленький отрывок из моего кошмара. Она задумчиво хмыкает, вчитываясь. — Это сильные ощущения. Ты помнишь, как это записывала? Я хмурюсь. — Да? В любом случае, это просто показалось мне важной деталью. Доктор Льюис кивает. — Я подумываю о том, чтобы попробовать ДПДГ на следующем сеансе, но сначала нам нужно подготовиться. Этого момента я ждала долго, но как только она это говорит, я чувствую себя так, будто приняла ванну с тревогой. Меня просто охватывает страх. — Хорошо. Что нужно делать? — спрашиваю я, затаив дыхание. — Этот метод помогает переосмыслить стрессовый или травмирующий момент в твоем прошлом, — объясняет доктор Льюис. — Кажется, я вкратце рассказывала об этом на предыдущем сеансе. Я попрошу тебя следить взглядом за моими пальцами и думать о своем опыте и связанных с ним эмоциях. Движение вперёд-назад, похоже, помогает мозгу проработать сложные воспоминания — подобно фазе быстрого сна. Процесс может быть довольно интенсивным, но он очень эффективен. О, есть кое-что, что я хочу тебе дать. Она наклоняется за стул, затем берет что-то в руку и протягивает мне. Это небольшой резиновый мячик с закругленными шипами. — Возьми это, — говорит она. Я чувствую его в руке. — Зачем? — Это мячик для снятия стресса, — говорит она с улыбкой. — Хотя на самом деле его правильнее назвать мячиком для успокоения, или… не знаю, какой синоним к этому слову, — ее улыбка сменяется серьёзным выражением. — Как только мы начнём ДПДГ, тебе нужно быть готовой к тому, что это может быть неприятно. Возвращение к травме — всегда неприятное занятие, хотя на кого-то оно действует сильнее, чем на других. Мячик для снятия стресса нужен, чтобы заземлиться в моменте. Ты можешь взять его домой, почувствовать его — и если столкнёшься с чем-то слишком интенсивным вне сеанса, можешь попробовать его использовать. Сам по себе он, может быть, и не очень, но помогает. — Так это моё домашнее задание? — спрашиваю я с дерзкой улыбкой. — Подержать мячик в руке? Она ухмыляется. — Как думаешь, ты готова? — Надеюсь… хотя, если честно, ненулевой шанс, что я забуду, — я кладу его в карман. — Что-нибудь ещё? Она кивает. — Ещё ебе нужно немного пофантазировать, — говорит она. — Тебе нужно представить безопасное место. Где ты можешь быть совершенно спокойна. Это может быть что угодно, даже что-то выдуманное, если хочешь, — но проще воспоминание. С которым связано столько ощущений. Ты что-нибудь придумала? — Не знаю», — говорю я. — Дайте подумать… Безопасное место. Должно быть несложно, моё детство не было таким уж опасным. Вот только мои мысли мгновенно переносятся в определённую семью с одной конкретной девочкой… Возможно, я проводила в её комнате больше времени, чем в своей… — Макс? — А? — я оглядываюсь, и доктор Льюис с любопытством разглядывает меня. — Я просто подумала… может быть, моя старая комнате, до переезда в Сиэтл. Она кивает, затем что-то записывает в своих заметках, пока я устраиваюсь поудобнее. Мне внезапно снова становится тепло… но тут из-за облаков выглядывает солнце. Может быть, из-за этого. Но тогда почему моё сердце так бьётся? — Думаю, на сегодня мы закончим сеанс, — говорит доктор Льюис. — В качестве домашнего задания ты можешь сосредоточиться на этом воспоминании, но если хочешь, можешь всё равно делать фотографии и писать в дневнике. А воспоминание — это важная часть, так что не забудь. Я улыбаюсь и киваю, уверяя её, что запомню. Затем возвращаюсь к маме в приёмную, и мы выходим оттуда. Я еду домой со смесью страха и волнения, разливающихся по всему моему телу. В следующий раз, когда я туда пойду, это станет началом процесса, который, надеюсь, меня исцелит. Но это также влечёт за собой столкновение с некоторыми… довольно неприятными вещами. — Завтра идёшь на хоккей с папой, — говорит мне мама через некоторое время. Она улыбается мне. — Ты рада? Я мычу в знак согласия, потому что правда рада. Это послужит приятной передышкой перед предстоящим мне трудным путём. Я ждала дня, когда наконец-то посмотрю правде в глаза и приму, что со мной что-то не так. Но, чёрт возьми, так и хочется просто послать это нахуй и избегать до конца жизни.