Nevertheless

29 октября

Вечером следующего дня мы с папой едем в спортивный центр ShoWare в Кенте, примерно в 32 километрах от Сиэтла. Я полюбила эту поездку — это почти ритуал перед игрой. Мы поехали вдвоем, мама никогда не увлекалась хоккеем. Иногда я удивляюсь, как они вообще оказались вместе — они такие разные. Противоположности притягиваются, наверное. Папа впал в одно из своих хоккейных настроений: он без конца рассуждает о статистике, о том, кто победит в том или ином матче и какой будет счёт. Я почти не реагирую, разве что киваю или говорю «да» или «круто», но, думаю, ему так даже больше нравится. А мне просто нравится смотреть на проплывающие мимо пейзажи. Иногда открывается вид на озеро Вашингтон и остров Мерсер, а вдали редко виднеется гора Рейнир. Но, кроме этого, смотреть особо не на что. И всё равно мне нравится смотреть. В каком-то смысле это как транс. Слева от меня папа что-то бубнит, справа за окном движется мир. А впереди открытая дорога. В этом есть что-то такое волшебное. А по дороге домой, когда мир окутан тьмой, если не считать уличных фонарей, он кажется ещё более волшебным. Особенно если «Тандербёрдс» выигрывают! Но, э-э… я уже привыкла обходиться без этого. Папа паркуется, я выхожу из машины, и меня встречает холод и сырость — идеальная хоккейная погода. Вокруг полно торговых центров и гигантских магазинов — повсюду одни большие, уродливые коробки. Впрочем, найти место для парковки несложно. У входа в здание уже толпятся болельщики — так увлекательно наблюдать за ними в спортивной атрибутике, словно за морем одинаковых шарфов и шапок. Но помимо погоды меня встречает и нечто другое. Как только я выхожу из машины, мир начинает кружиться, и мне приходится схватиться за дверь, чтобы не упасть. — Ты в порядке, дорогая? — спрашивает папа, стоя рядом. — Да, — отвечаю я, сглатывая. Тошнота подступает ко мне, выплескиваясь вместе с потом, покалывающим лоб. — Мне просто нужна минутка. Я почти забыла о побочных эффектах таблеток от кошмаров… но они не забыли обо мне. Всё не так уж плохо, на самом деле, мне просто нужно… ходить очень прямо и не двигать головой. Просто буду выглядеть немного скованной. Пока я замираю, ожидая, пока кружение утихнет, папа достаёт из багажника наши шарфы «Тандербёрдс». В конце концов, нужно же слиться с толпой. Надев маскировку, мы входим внутрь. Вход плотно забит людьми, но мой папа выделяется среди толпы, словно небоскрёб, — это облегчает задачу тому, кто идёт следом за ним. Внутри центра стоит гипнотический запах попкорна, который бывает только в кинотеатрах и на карнавалах, и он словно переносит меня в более простые времена. Я так рада! Бетонные туннели на пути всегда немного давят, но потом они открываются сквозь рвотную массу — это, похоже, подходящее слово — и выходят на эту грандиозную арену, и это как телепортация в другое измерение. — Я принесу нам закуски и напитки, — говорит папа, когда мы устраиваемся. — Есть пожелания? — Просто колу и попкорн, — отвечаю я. Мне нужно солёное… сладкое только усилит тошноту. И вот он уходит, и, пока я сижу одна в своём овербейте, меня охватывает странное ощущение. Мир реален. Он всё ещё существует. Последние недели я словно была взаперти, имея дело только с тем, что находится прямо передо мной. Кошмары, стресс, диссоциативные эпизоды, визиты к психотерапевту… но это ещё не всё. Справа от меня мама с мальчиком, лет одиннадцати или двенадцати. Как будто это мы с папой, только с другим полом, в ту пору, когда завели эту традицию. И они выглядят такими счастливыми и не замечающими ужасов реальности. Может, и я тоже? Только сегодня. Папа возвращается с обещанным трофеем, и я отхожу в сторону, чтобы дать ему сесть рядом. Мы сидим на самом краю ряда, рядом с лестницей — удобно выходить, но это также означает необходимость двигаться каждый раз, когда кто-то хочет выйти или войти. Справедливый обмен, на мой взгляд, — или был бы справедливым, если бы меня не подташнивало каждый раз, когда приходится вставать. Я научусь ненавидеть эти таблетки, я это точно знаю. — Давайте поприветствуем «Тандербёрдс»!»— кричит комментатор через громкоговоритель, когда команда выходит на лёд. Трибуны впадают в неистовство — кроме меня. Моя реакция определённо не заслуживает такого описания. Конечно, я встаю и хлопаю, но только потому, что все остальные так делают. Я просто хочу посидеть здесь, расслабиться и пожевать попкорн. Неужели все не могут просто… немного успокоиться? Всё кажется таким громким, таким неконтролируемым. Какое облегчение, когда все наконец садятся, и мы снова можем сосредоточиться на игре. Хоккей, честно говоря, не должен быть моим коньком. Он такой жестокий, эти здоровяки в стеганых доспехах врезаются друг в друга, а иногда даже дерутся на льду. И, честно говоря, меня не особо интересуют эти аспекты игры. Но сама игра? Она такая элегантная… как они танцуют на льду, скользя шайбой, словно фокусники, перебрасывающие мяч между стаканчиками, так быстро, что мои глаза едва успевают за ней следить. Глядя на это издалека, я вижу лишь танец… пока игра не останавливается, и два игрока не начинают орать друг на друга, конечно же. — Липсбергс сегодня в форме, — говорю я папе. — Он тащит команду, но именно Барзал должен решить исход матча, — отвечает папа, наклоняясь ко мне и жуя попкорн. — Он станет звездой — помяни мое слово. Я уже собираюсь что-то сказать в ответ, как меня прерывает какой-то шум. На катке один из игроков соперника только что с силой впечатал одного из наших в боковую стену. Шум стоял невыносимый, сопровождаемый ещё более громкими вздохами и свистом. Пот сочится из пор — тошнота, должно быть, усиливается, судя по этому и тому, как сердце пытается выскочить из груди. Мне нужно на мгновение закрыть глаза и успокоиться. Будь я проклята, если эти дурацкие таблетки испортят мне игру! Вдох, выдох — проглоти тошноту, заставь её вернуться обратно. Мне просто нужно держать голову ровно и следить за происходящим только глазами, а не двигать головой… БРРРРРРААААААААМ! Мои глаза широко распахиваются, когда весь мир погружается в безумную какофонию, такую громкую, что она вгрызается в меня, словно дрель. Все, кроме меня, вскакивают со своих мест, хлопают, ликуют и кричат, настолько оглушительно и неуправляемо, что кажется, будто весь мир одновременно кричит на меня. Треск в ушах как лопающийся попкорн. Я поднимаю взгляд на папу, и он ликует вместе со всеми. БРРРРРРААААААМ! Снова звучит рог, такой сокрушительный, что он словно возвещает о приближении Рагнарёка! Я больше не могу, мне нужно убираться отсюда! Я спотыкаюсь и вываливаюсь из своего места на бетонную лестницу, сражаясь с вращающимся миром в своём безумном побеге. Иду с трудом, сердце колотится в горле, хватаю ртом воздух. Наконец, мне удаётся добраться до выхода, и я нахожу там убежище, попадая в систему холодных бетонных тоннелей, где сползаю на пол. Руки и ноги гудят, я не могу дышать… …Я не могу дышать! Я умираю! — Изв… мисс… — раздаётся голос, прорывающийся сквозь шум. Я поднимаю взгляд и вижу круглое лицо старика в очках, стоящего рядом со мной. — Вы… в порядке…? — Не могу… дышать… — хриплю я, указывая на грудь. Он смотрит на меня с недоумением, словно моя ужасная одышка и жжение в конечностях его как-то забавляют. Затем роется в кармане, достаёт пустой пакетик из-под конфет, опускается на колени и протягивает его мне. Наконец, его голос пробивается наружу. — У вас паническая атака. Дышите в это. Паническая атака? Как, чёрт возьми это может быть настолько ужасным? Он, должно быть, ошибается… У меня, наверное, тромб, или что-то в этом роде! Но моё дыхание слишком прерывистое, чтобы возражать, поэтому я просто беру пакет и начинаю дышать в него. — Дышите медленнее, — спокойно говорит он. — Вы не умираете, всё будет хорошо. Я изо всех сил стараюсь следовать его совету, хотя это ужасно, и мне просто хочется глотнуть воздуха. Через несколько вдохов справа от меня появляется какое-то движение, и чувство тошноты заслоняет гигантская фигура моего отца. — Макс! — зовёт он. — Где ты… — и тут он видит меня, и осознание в его глазах разрывает сердце. — Вы её отец? — спрашивает старик. Когда отец кивает, мужчина снова засовывает руки в карманы. — У неё была гипервентиляция лёгких… вам, наверное, стоит её осмотреть. — Спасибо, — говорит папа, неловко замирая на мгновение, пока старик уходит. Затем приходит в себя и бросается ко мне. — Просто дыши, всё в порядке… Я здесь. Старик, должно быть, был прав, как бы я не отрицала это, потому что примерно через минуту ощущение утихает. За ним следует поток невыносимого стыда. И, конечно же, тошнота и головокружение… не могу забыть их. Громкие звуки всё ещё раздаются из арены, места, внезапно окрашенного пугающими чувствами. — Я… кажется, я хочу домой, — выдавливаю я из себя, слова хриплые и неприятные. Папа, не колеблясь ни секунды, просто хватает меня за руку и поднимает на ноги. От этого у меня кружится голова ещё сильнее, но я выдержу. Главное — уйти. — Конечно. Конечно… — он похлопывает себя по карманам, слегка щурясь, размышляет, а затем кивает. — Кажется, всё на месте. Пошли. Таблетки пока что действуют мягко. Из всех побочных эффектов я пока испытывала только головокружение. Но ПТСР… это уже другая история. Каждый чёртов побочный эффект, даже самый неявный, громоздится на моей жизни, словно постоянно растущая гора дерьма. Так нечестно! Мы спешно пробираемся через здание, звуки, к счастью, стихают и становятся глуше вдали, и мы выходим на прохладный вечерний воздух. Я успеваю добежать до машины, прежде чем внезапно перестаю сдерживаться. Дверь приоткрыта, рука на ручке, я падаю на колени на холодный асфальт и разражаюсь рыданиями. Всё разрушено. Я хотела лишь одного… одного! Но вместо этого я разбиваю папе сердце и оскверняю самое дорогое, что у нас было. Он быстро подбегает ко мне и крепко обнимает, прижимая мою голову к своей груди. — Всё хорошо, малышка… выплесни всё. — Прости, пап… — плачу я. — Тебе не о чём извиняться, — говорит папа, и хотя я не слышу этого по голосу, чувствую по вибрации его груди, что он плачет. — Это я виноват — мне не следовало привозить тебя сюда в твоём состоянии. Это была плохая идея. От этого я плачу ещё сильнее. Эта вина… она так же сильно давит на моё сердце, как любая паническая атака. — Я всё испортила… — Тсс, — успокаивающе говорит папа. — Ты ничего не испортила. Мы просто найдём новое хобби, это не проблема. Можно много чего попробовать, — он гладит меня по голове, пока я сижу и плачу навзрыд. — Всё будет хорошо… Мне требуется много времени, чтобы успокоиться. К тому времени, как мы наконец садимся в машину, я шмыгаю носом, а глаза уже покраснели. Мы оба молча едем домой, я смотрю на пейзаж и проплывающие в сумраке дома. Эта поездка больше никогда не покажется мне волшебной.