Nevertheless

Горизонт Сиэтла так прекрасен в контрасте с заходящим солнцем. Этот культовый силуэт Спейс-Нидл, оранжевый горизонт, омывающий его, и сверкающая гладь океана. Из окна моей спальни открывается прекрасный вид. Должно быть, я сделала множество фотографий за эти годы, но сейчас, сидя здесь и глядя со своего наблюдательного пункта, я не держу камеру в руках. И моего внимания требует не горизонт, а подъездная дорожка, где припаркована моя машина. Моя машина. Не папина. Не мамина. Моя. Так странно и удивительно, как это стало для меня таким открытием, но я смотрю на неё уже больше часа, прислонившись к подоконнику. В воздухе висит ощутимое напряжение, которое нельзя объяснить только лишь проходящим над нами высоким грозовым фронтом. Грядут перемены. Ещё одна ночь, и тогда время придёт. Ну, с небольшой задержкой — папа хочет сам доехать на моей машине в Портленд, просто чтобы убедиться, что с ней всё в порядке. Если она справится с этой поездкой без происшествий, то получит официальное отцовское одобрение. Только когда мама зовёт меня ужинать, я могу оторваться от любования своей новой тачкой. Спускаться по лестнице становится легче, и аромат маминого жаркого ударяет в ноздри. Свобода или нет, но я буду скучать по домашней еде. Мама всё ещё не очень разговорчива, поэтому разговор за ужином происходит только между мной и папой. Я пользуюсь этим случаем, чтобы спросить его, почему я не могу поехать с ним в Портленд. — Если машина сломается где-нибудь в глуши, тебе будет очень некомфортно, — говорит он, следуя своей безупречной отцовской логике. — Но если ты просто полетишь самолётом, то всегда сможешь взять такси в первый же день, если что-то случится — в конце концов я пригоню тебе машину. Думаю, он просто хочет избавить меня от долгой поездки, но даже если и так, то я смирюсь. Я прилечу, и папа передаст машину в аэропорту. Если только он вдруг не станет настаивать на том, чтобы ехать со мной дальше, это будет просто вежливым жестом, а не проявлением власти. Кстати, о власти: мама маячит рядом, как назойливый призрак, пусть даже и тихий. Не знаю, как к этому относиться, но у неё с папой, похоже, всё в порядке, так что пока просто закрою на это глаза. Слишком много других поводов для беспокойства. Ещё предстоит неловкая поездка в аэропорт, ведь ей придётся меня отвезти. Нет, точнее она настоит на том, чтобы отвезти. Поужинав, я возвращаюсь в свою комнату и читаю письмо от Блэквелла. Вернее, перечитываю. Пятый или шестой раз — не знаю точно, сбилась со счёта. Это просто общая информация об открытии. Там написано, что в тот день, когда я приеду, то просто вернусь в общежитие, потом в пятницу — ознакомительный день. После этого — выходные. То, что нас вводят в курс дела постепенно, совершенно очевидно. Интересно, что они собираются делать со всем тем, что в учебной программе игнорировалось весь последний месяц? Они не прислали ни одного домашнего задания! А ещё мне нужно заменить все учебники, которые испортились в сумке. По крайней мере, я могу повернуться и посмотреть в окно, на подъездную дорожку. Это напоминает мне о моей решимости. Я хочу вернуться в Блэквелл. Я вернусь в Блэквелл. …но блин, это будет так суматошно.

***

7 ноября

— Ты всё взяла? Кошелёк? Телефон? Таблетки? — Да, мам, сто раз проверила. У меня всё есть. Мама цокает языком, оглядывая прихожую, словно вот-вот найдёт вышеупомянутые вещи на вешалке. — Ты на сто процентов уверена? Я стону, похлопывая по сумке. — У меня всё здесь. Можно нам просто выйти? Должно быть, это требует недюжинной силы воли, но она наконец позволяет нам выйти. Она запирает дверь, и я направляюсь к её машине, пытаясь мысленно прийти в себя, чтобы вытерпеть маму по дороге в аэропорт. Она открывает дверь, и я сажусь. Вскоре она шуршит на водительское сиденье в своём длинном пальто. Она кладёт ключ возле замка зажигания, но потом замирает, её рука не двигается, и мне приходится подавить новый стон. Что это вообще такое? Новая проверка забытых вещей? Мы опаздываем! — Что такое, мам? — устало спрашиваю я. Она поворачивается ко мне, губы беззвучно шевелятся, словно мысли лихорадочно перемываются. — Э-э… ты… хочешь повести? — она указывает на ключи. — Хочу ли я повести? О… — Да… так и было задумано, да? Что ты… — Нет. То есть да, но ничего, — говорю я. Я слегка улыбаюсь. — Но… спасибо, что спросила. Она коротко смотрит на меня, а затем кивает. — Хорошо. Этот короткий обмен репликами, возможно, и был неловким, но он также развеял большую часть неловкости. Я могу откинуться на спинку сиденья и с облегчением наблюдать за проплывающими пейзажами. Мне больше не нужно терпеть поездки. Хоть мама и всё ещё мой шофёр, теперь всё по-другому. Потому что она старается. И это главное. Она любит меня, а я люблю её, даже если она бывает до жути раздражающей и удушающей. Возможно, нам всем даже к лучшему, что я снова сбегу из гнезда, хотя бы на время. Нужно расправить крылья и всё такое — как бы это ни звучало. Хотя я всегда немного боялась летать, о чём мне напоминает приближающийся аэропорт. Это не какой-то жуткий страх, но, учитывая другие мысли, попадание в металлическую коробку, несущуюся по воздуху, не делает ситуацию лучше. Тем более, что я путешествую одна. Так что чрезмерно опекающая мама может пойти со мной внутрь, а не уехать, оставив меня одну… всё в порядке. И я уже почти на регистрации, когда она поворачивается ко мне. — Макс, я хотела кое-что с тобой обсудить. — Что? — Насчёт машины, — тихо говорит она. — Это должно быть немного… дороговато, да? Дороговато — это точно. Мы поговорили с представителями Фонда компенсации жертвам, и они считают, что окончательная сумма, которую я получу, будет чуть меньше трёх тысяч. Остаётся заплатить довольно много! И всё же я чувствую неладное. — Да? — скептически спрашиваю я. Она тревожно потирает руки. — Я обсудила это с твоим отцом, и мы готовы заплатить. Так вот о чём она сейчас думает! Может, мне стоит расплыться в улыбке и обнять её, сказав, какое облегчение это приносит, но после того, как я чувствовала себя пленницей в собственном доме, я не хочу, чтобы они брала на себя ответственность за ещё одну часть моей жизни. — Ни в коем случае, — отвечаю я, качая головой. — Это моя машина — я верну вам то, что должна. Впервые за долгое время она выдавливает из себя улыбку. — Я так и думала, что ты так скажешь. Мы готовы пойти на компромисс, если ты не против. Ты можешь использовать деньги из фонда, а остальное оплатим мы. Что это за странное слово я слышу? Компромисс? — Нет, — говорю я. — Но… — Да, дорогая? — с нетерпением спрашивает она. — Может быть… вы заплатите половину? — Половину? — Ага, — говорю я, радуясь своему неумению торговаться. — Если только вы пообещаете не командовать мной. Она кивает, и глаза у неё почему-то слезятся — кто бы мог подумать, что переговоры о долгах могут так её расчувствовать? Должно быть, это в ней от юриста. — Мы бы никогда так не поступили, — нежно говорит она. — Ох, иди сюда, — она обнимает меня и шмыгает носом в моё плечо, устраивая сцену на глазах у всех. — Моя большая девочка. Мне так жаль… за всё. Сможешь ли ты меня когда-нибудь простить? — Конечно, — говорю я, кутаясь в её пальто. — Я люблю тебя, мама. — Я тоже тебя люблю. Она держит меня так какое-то время, и это очень милый момент, но в конце концов подростковый бунт во мне, о существовании которого я до недавнего времени даже не подозревала, решает, что с меня хватит неловкости, и я отстраняюсь. — Так когда мы встретимся в следующий раз? — спрашиваю я. — На День благодарения? — Кажется, да, — отвечает она. — Вообще-то, это напомнило мне, что тётя Лиз будет у нас в гостях. Тебе будет проще поехать в Тилламук, а не в Сиэтл. Я закатываю глаза. — Да, но, с другой стороны, у нас будет тётя Лиз. — Моя сестра бывает немного переборчивой, — говорит она, смеясь. — Должно быть, это у нас семейное. Но тебе не обязательно ехать. Я пожимаю плечами. — Посмотрю, что можно сделать. Но, по крайней мере, мы увидимся на Рождество, — я снова обнимаю её. — Мне пора. Увидимся. — Приятного полёта. И удачи в Блэквелле! Когда я вижу, как мама машет мне на прощание рукой, пока я направляюсь к своему рейсу, меня охватывает странное чувство облегчения, смешанное с тоской. Ей всегда было трудно отпускать меня. Теперь я понимаю, что это её недостаток… но она всё равно меня любит. И, кажется, она всё лучше справляется с этим трудным выбором. Полёт проходит без происшествий и расслабляет. Мне даже удаётся вздремнуть, чего так не хватало! Не успеваю оглянуться, как уже стою в аэропорту Портленда, а папа ждёт меня в зале прилёта, словно огромный дуб среди молодых деревцев. — Как полёт? — спрашивает он, быстро обнявшись со мной. — Хорошо, — говорю я, оглядывая толпу, пока мы идём к выходу. Странно, когда родители вот так передают тебя друг другу, но, по крайней мере, это помогает справиться с тревогой. — Как дорога? Ты добрался сюда целым и невредимым, значит, и машина тоже? — Ага. Всё прошло без происшествий. Немного тяжело поворачивает, но ничего страшного. Я заправил бак перед тем, как припарковаться. Я фыркнула, обнимая его сбоку, пока мы шли на парковку. — Конечно, заправил. Спасибо. Он смотрит на меня краем глаза. — Твоя мама… говорила с тобой? Об оплате за машину? — Об этом и о многом другом, — я позволила ему немного попереживать, а затем одарила его улыбкой. — Мы договорились, что вы заплатите половину того, что останется после вычета денег из фонда. — Отлично, — он засунул руки в карманы, от дыхания на холодном воздухе появился пар. — А если будут вопросы по страховке, регистрации и прочим документам, позвони мне, хорошо? Я знаю, как это иногда бывает сложно. — Позвоню. — А если у тебя спустит шина, или… — Я сразу же позвоню тебе, если возникнет хоть малейшая проблема. Можешь на это рассчитывать. Мы уже перед машиной. Я обнимаю папу для последнего сентиментального прощания, и он отдаёт мне ключи. Мне так повезло, что у меня такие любящие родители… даже если мне пришлось кричать им в уши. Всё же я подросток, и я жажду наконец-то освободиться. Последние путы, связывающие меня, рвутся, когда я выезжаю с парковки на открытую дорогу. Папа всё машет и машет рукой, но в конце концов исчезает вдали. Если только мама и папа не утаили от меня чего-то, это последнее, с чем столкнулись мои родители. Я поворачиваю направо, на шоссе, и еду навстречу свободе и жизни.