Nevertheless

Хлоя

Мир состоит из четырёх вещей. Основополагающих столпов реальности — или, по крайней мере, моей реальности. Иногда у меня возникает смутное ощущение, что что-то было раньше — что-то более… цельное. Завершённое. Но какое значение имеет то, что было раньше? Я могу переживать только то, что есть сейчас. Четыре вещи: тьма, боль, сны и усталость. И сухость в горле, полагаю, — боль тоже стихнет, но это уже за гранью. Итак, четыре вещи — это моя жизнь. Иногда они ведут друг к другу. Иногда случаются все сразу. Тьма, в частности, постоянна, хотя и многогранна: она может быть фоном для пьесы, которую представляют собой мои сны; или это изоляция, из-за которой мне не на чём сосредоточиться, кроме боли; или она становится настолько утомительной, что мой разум истощается от однообразия. Но она всегда здесь. Боль — мерзкая тварь. Словно я кукла великана, его игрушка. Иногда он насаживат меня на из карандаше, пронзая им моё тело. В других случаях берёт степлер размером с человека и вонзает его мне в бок. Такое безжалостное, сокрушительное давление. Часто жжение было таким сильным, что я думала, что я наскучила великану и он бросил меня в камин, чтобы я сгорела. Но вскоре он просто снова тыкал меня этим карандашом. Тык-тык-тык. И жажда! Я больше не помню, что такое вода, кроме как желание. Желание встать под самым большим, самым бурным водопадом, просто открыть рот и позволить гравитации сделать всё остальное. Я кричу о воде постоянно… или, может быть, просто шевелю губами и не могу произнести ни слова. Честно говоря, я не знаю. В любом случае, это не работает — моё горло сухое, как самая древняя пустыня, каждый вдох мучителен и горяч, как воздух в кузнице. Те, кому удаётся испытать это утоление жажды, должны быть благословлены каким-то божественным образом, чтобы быть такими счастливыми. Мне же так не повезло. Жажда — неотъемлемая часть моей жизни. По крайней мере, мне снятся сны. Иногда они успокаивают, например, когда мама сжимает мою руку и говорит, чтобы я не волновалась, что я в безопасности, что худшее позади, что мне просто нужно набраться терпения. Иногда могут быть кошмарными, и я оказываюсь на столе для вскрытия, ожидая, когда меня разрежут. Коронер смотрит на меня сверху вниз, такой высокий и вытянутый, словно его голова — вершина башни. — Вы можете назвать своё имя? — спрашивает он, ослепляя меня светом, отражающимся от скальпеля, которым водит взад-вперёд. Я кричу своё имя — или, может быть, просто шевелю губами, и ни слова не вылетают. Честно говоря, я не знаю. Он задаёт мне другие странные вопросы, пока препарирует меня — например, могу ли я пошевелить пальцами ног или рук. И я стараюсь изо всех сил, потому что тогда он, возможно, перестанет меня кромсать и поймёт, что я жива. Но тут ко мне снова приходит великан и настойчиво прижимает ко мне свою детскую руку, с непреклонной силой вдавливая меня в кровать. Ещё один раз, ещё один сон. Вскоре я снова превращаюсь в игрушку или стою под водопадом — но, к моему разочарованию, ни одна капля не попадает на мои губы. Если не считать чёрной дыры, нейтронная звезда, пожалуй, самый плотный объект во Вселенной — я узнала это когда-то давно. Но всё же, каким-то образом, материал, из которого сделаны мои веки, должен быть тяжелее. Даже запертый во тьме, бесконечно потакая усталости, он никогда не может насытиться. Это безжалостная пасть, поглощающая всё и требующая большего. Я знаю, что это не чёрная дыра, только потому, что она не абсолютна — с ней можно договориться, её можно преодолеть. Это требует всех моих сил, но иногда я начинаю побеждать в битве, пусть и ненадолго. Усталость и тьма отступают. Вместо них возникают странные фигуры — эти движущиеся пятна, издающие странные звуки. Иногда это просто яркий свет и писк. И вот однажды всё по-другому. Пятна сжимаются, накладываясь друг на друга, пока не образуют более чёткое изображение. Я смотрю на свой бок и понимаю, что мир состоит не из четырёх вещей, потому что вижу пятую: ладонь, сжимающую мою. А затем я следую взглядом за этой ладонью, и там ещё больше вещей. Рука. Лицо. Мама. И с этого момента мир взрывается множеством вещей. Я… в кровати. Мама держит меня за руку. Она сидит в кресле, выглядя такой же усталой, как я себя чувствую, веки опущены, и она тщетно пытается удержаться прямо. Она подпирает голову рукой, но локоть, поддерживающий это положение, соскальзывает с её бедра. Моё горло — самое сухое место на свете, но я должна попытаться заговорить. Звук выходит как хриплый шёпот, но я знаю, что на этот раз говорю. — Мама… Она мгновенно вздрагивает, стряхивая усталость, и пристально смотрит на меня обеспокоенными, налитыми кровью глазами. — Хлоя! Милая… Как и весь мир, мой разум взрывается множеством — не вещей, а вопросов. Однако есть один аспект, который преобладает над всеми остальными. Сладкое освобождение, которое так отчаянно необходимо. — …Воды… — выдыхаю я, почти говоря. Моя челюсть уже грозит отвалиться, а язык — как дохлый слизень во рту. Но она не даёт мне воды — просто смотрит на меня, сжимая обе мои руки. — Медсестра скоро тебе поможет — просто потерпи, дорогая. Всё будет хорошо. Всё, блять, будет хорошо! Неужели она не понимает? Мне нужна вода, сейчас! Мне нужна вся вода, каждый чёртов океан, пока мир не превратится в сухую оболочку! Это так несправедливо! Но моё тело настолько слабо, что я даже не могу выразить своё недовольство хмурым взглядом, и мама этого не понимает. Пустыне придётся остаться ещё на какое-то время. Так чего же мне ещё нужно? Голова такая тяжёлая, а великан всё время где-то рядом, грозя снова забросить меня в небытие. А до этого мне нужны ответы. — …Где… — Ты в больнице, дорогая, — говорит мама. — Но не волнуйся, о тебе позаботятся. Тебе нужно только отдохнуть… худшее позади. Всё будет хорошо. Я в больнице… ну, понятно. А я всё думала, что это за писк. Вопрос «почему» — это тот, который мне, возможно, стоит задать, но, похоже, я не могу управлять пулей. Где-то в глубине души я знаю, что что-то есть… может быть, выстрел? Но всё это перемешалось и не складывается в единое целое — я не могу организовать мысли и знаю, что скоро меня поглотит тьма. Я обвожу взглядом комнату, пытаясь запомнить как можно больше, прежде чем снова потеряю сознание. Я в маленькой комнате, где только кровать. Окно, жалюзи. На улице темно. Множество устройств на периферии моего зрения, стоящих сбоку или позади меня. Справа сидит мама, а за ней — окно и дверь, ведущие в более просторное помещение. Я не могу разглядеть их со своего места, и изменить эту перспективу невозможно. Это больница — я могу догадаться, что она выглядит так. Кто-то входит. Медсестра. Да! Вода! Я провожаю её взглядом по комнате, пока она подходит ко мне. Затем подносит маленький кусочек ткани к моим губам, слегка промокая их влагой и жестоко оскорбляя меня этим. Так близко, но так далеко… Я пытаюсь пошевелить языком, но он даже не может слизнуть эту влагу. — Извини, дорогая, — говорит медсестра — бессердечная женщина с одутловатым лицом и оскалом вместо улыбки. — Я знаю, ты, должно быть, очень расстроена, но тебе нельзя пить. Пока. Я проклинаю имя этой противной женщины — «медсестра», потому что не знаю её настоящего имени, — и снова погружаюсь в забытье. Меня ждёт новая борьба с усталостью. Когда я открываю глаза в следующий раз, становится немного легче. За окном по-прежнему только темнота, и мамы нет. Как же это раздражает. — Ау… — кричу я, но никто не слышит. И усталость смеётся надо мной, прижимаясь всё ближе, потому что выиграла этот раунд. Я лишь смутно ощущаю чьё-то присутствие, врывающееся в комнату, когда возвращаюсь в тёмную пустоту. Возможно, она выиграла битву, но окончательная победа будет за мной. В следующее пробуждение сквозь жалюзи пробивается свет, и мама снова сидит в кресле. Она разговаривает с медсестрой. Идеально. — Эй… — говорю я, горло всё ещё сухое, как и прежде, язык всё ещё мёртвый. Но у меня больше сил, пусть даже их стало всего лишь «мизерное количество» — совсем немного. Мама тут же набрасывается на меня, хватает за руку. — Эй, Хлоя… как ты себя чувствуешь? По сути, сейчас я могу ответить только одним способом. — Воды… Медсестра снова промокает мои губы влажной тканью, и снова я не могу дотянуться языком. Может, в следующий раз. — Сначала они хотят убедиться, что ты умеешь нормально глотать, — говорит мне мама, вся такая добрая и обеспокоенная. — Скоро сможешь попить, обещаю. Она говорит что-то, что, на мой взгляд, имеет смысл, вот только я больше не понимаю, что такое «скоро». Я бы спросила дату, но не могу вспомнить, когда это началось. Помню только… я шла в школу. А потом у него был пистолет. Зачем ему пистолет? — Меня… подстрелили…? Это простой вопрос, но я не могу произнести его так, чтобы он нормально звучал. Я получаю достаточно чёткий ответ, судя по тому, как мама смотрит на меня. Меня подстрелили. Чёрт… получать пулю — адски больно. После этого мой язык как будто перестаёт функционировать, хотя я всё ещё сохраняю сознание. И всё же медсестра говорит обо мне так, будто я крепко сплю, лепеча что мои вопросы — обнадеживающий знак, и что я на пути к выздоровлению. Если бы она могла сказать усталости «отъебись», это было бы куда полезнее. Я держу маму за руку, проигрывая очередную битву. У нас ещё много битв, у меня и у усталости, но я постепенно становлюсь сильнее. Я задаю ещё несколько односложных вопросов, мне промокают губы влажной тканью, и из глубин моего сознания всплывают новые подробности. Моё имя — почему-то это занимает какое-то время, хотя мама называет его каждый раз, когда я в сознании. Хлоя Прайс, никчёмная юная преступница, которую подстрелили в школьном туалете. Это была бы подходящая концовка для шутки, которая зовётся моей жизнью… Я, честно говоря, озадачена, что всё получилось иначе, слишком уж удачно. Нейтан выстрелил в меня. Ублюдок. Мама о нём не упоминала, но теперь я вспомнила. Как я могла забыть это самодовольное лицо, когда он спустил курок? А потом эта странная деталь. Девушка, подбежавшая ко мне, держала меня на руках. Её крики, умоляющие не засыпать. И это была Макс. Как это могла быть Макс? Этого не должно быть. Я спрашиваю маму об этом, и она говорит, что она учится в Блэквелле. Получается, это правда, а не просто то, что я вообразила от отчаяния. Какое невъебическое воссоединение. Я перестаю измерять время по тому, тьма за шторами или свет. Дни и ночи возвращаются ко мне, и я узнаю время и дату. Меня подстрелили 7 октября, а к тому времени, как мне первый раз вставляют в рот трубочку и разрешают попить, уже 5 ноября. Странно… Мне никогда раньше не требовалось разрешение! Я хочу поделиться этой шуткой, но не могу высказать её с пластиковой трубочкой во рту, так что придётся упустить эту возможность. И… Боже помилуй, как же это вкусно! Глотать — это как засунуть в горло раскалённую кочергу, но мне всё равно — я пью воду! Я смакую её, позволяя ей течь по всему рту. Я хочу провести остаток жизни, просто попивая этот сладкий нектар. Но в конце концов даже это надоедает, и приоритеты меняются. Я только что провела почти месяц в гребаной коме! Какого хуя… как это вообще может быть в реальной жизни? Когда я начинаю серьёзно бороться с усталостью, периоды бодрствования становятся всё длиннее и длиннее. Горло всё ещё пересохшее — даже когда я пью, когда просыпаюсь, этого всё равно недостаточно — поэтому я не могу много говорить. Сейчас я могу говорить короткими предложениями, но это утомительно. Поэтому я провожу время, просто слушая, как мама читает книгу или журнал. А иногда не слушаю, потому что мой разум работает на автопилоте. Кажется, я принимала всё как должное. Я могла умереть. На самом деле, я не понимаю, как не умерла, ведь мне выстрелили прямо в живот, и это смертельно. Должно быть быть смертельно… но почему-то не стало. Кажется, Макс спасла мне жизнь. Иначе никак не объяснить. Может быть, поэтому меня и пощадили… высшие силы посчитали это забавным. Возможно, мне дали новую жизнь, но если меня попросят посвятить себя религии или чему-то ещё, божество, о котором идёт речь, может явиться и сказать мне. В противном случае, нахуй Иисуса Христа. Нахуй Бога. Я сама найду свой путь в этом мире, большое спасибо. Мне не нравится быть объектом насмешек. Но я… постараюсь в будущем не искать опасности так агрессивно. Пытаться шантажировать обдолбанного богатого маленького маньяка… о чём я только думала? Я больше никогда не буду лежать в больнице после огнестрельного ранения, это уж точно! Мне хватит и одного раза в жизни. Один взгляд на потрёпаную маму заставляет меня мечтать о лучшем. Должно быть, это был ад для неё — наверное, даже моя смерть была бы для меня не такой страшной. Придётся извиниться за то, что так её напугала. Как только отдышусь.